Один день нашего двора
Я уже не очень хорошо помню, в каком году в квартирах нашего двора появился газ. Зато хорошо помню примусы. Они да электрические плитки служили единственными нагревательными средствами для всех. Так что, особенно летом, чад в квартирах стоял невыносимый. Посему, те, кто мог себе это позволить, готовили еду прямо на лестничных площадках. Так что по запаху в парадной можно было с легкостию определить меню данной семьи на сегодня. Впрочем, на лестничных площадках, в основном, жарили. И преимущественно рыбу, ибо она была баснословно дешева. Вязка глосок стоила трояк, десяток «качалок» скумбрии – пятерку, а связка бычков и того меньше.
Утром, совершив вояж на «Привоз», всласть наругавшись и наторговавшись, навьюченные полными авоськами хозяйки возвращались домой. И начиналось…
На табуретку, вынесенную на лестницу, ставились два кирпича, а на них уже примус. Из бидончика заливался керосин…
Кстати, долгие годы именно на мне лежала обязанность наполнять этот бидончик. Раз в несколько дней во дворе раздавался звонок колокольчика и вопли: - Каросин! Каросин! – Тогда нужно было хватать бидончик и мчаться в очередь. А очередь выстраивалась большая. Обычно, от 4-го номера, где и останавливалась бочка до моста. Но шла она быстро. Керосинщик с помощью медных кружек отмеривал требуемое количество горючего, которое через большую жестяную лейку и сливал в бидон. Стоил керосин, кажется шесть копеек за литр. Если «прозевал» бочку, то приходилось идти в подвальчик на Бебеля угол Кангуна. Это недалеко, но тащить полный пятилитровый бидон домой было довольно затруднительно.
Но я отвлекся. Итак, в примус заливали керосин… Нет, еще до этого, хозяйки спускались вниз к крану, чтоб почистить и помыть рыбу. Обычно, у крана мирно уживались три-четыре хозяйки. Ну, и коты, конечно. Они-то были уверены, что действо совершается только ради них. Потом только разжигали примус. Это была долгая операция, требовавшая определенной сноровки. Мне в детстве приходилось заниматься и этим, так что, опыт, приобретенный еще тогда, очень помог в экспедициях, где я по праву считался лучшим разжигальщиком паяльной лампы. Наконец, примус начинал гудеть, а ровное синее пламя бралось за черную чугунную сковородку. Сковородка вскоре накалялась и в нее заливалось масло. Оно шипело, брызгалось, чадило. Запах плохо очищенного масла проникал всюду. Потом в кипящее масло клались куски рыбы, обвалянные в муке. Чад, чад, чад плотным облаком нависал над лестничной площадкой, проникал во двор, через подъезд вытягивался на улицу. Прохожие поводили носами и норовили перейти на другую сторону, где была развалка и некому было что-то готовить.
А во дворе…
Готовая рыба скидывалась в миски, а на освободившееся место ложились новые куски. При этом хозяйкам надо было проявлять особую бдительность, ибо коты и кошки жаренную рыбу любили еще больше сырой. Впрочем, и сырую могли стащить, только зазевайся.
Наконец, жарка заканчивалась и хозяйки, унеся готовую продукцию в дом, спускались к крану, где долго мыли посуду с помощью песка и кирпича.
Чад постепенно улетучивался. Солнце, пробившись, наконец, сквозь плотную завесу, проникало в квартиры, конкурируя в этом с мухами, которые тоже были вездесущи. Но солнце оставалось безнаказанным, а мухи, рано или поздно, попадали на липкую бумагу разложенную там и сям.
И все затихало до вечера.
А вечер начинался тогда, когда мужчины возвращались с работы. По пути они неизменно заглядывали в винарку, расположенную в нашем же доме. Кто-то пропустив стаканчик, спешил домой, кто-то застревал там надолго. В те времена люди хорошо умели выпить, но не всегда успевали закусить. Да, и может ли считаться закуской мятая подушечка, подаваемая вместе со стаканом того, что именовалось портвейном? После трех-четырех стаканов лавры Демосфена отнимали покой у выпивших, хотя никто из них и понятия не имел о знаменитом ораторе. Тренировать ораторское искусство в распивочной не полагалось, посему они шли к нам во двор. Доходили далеко не все. Большинство надежно успокаивалось на подходе. На улице или в подъезде, например. Но наиболее стойкие до цели все-таки доходили. Кое-как установив себя посреди двора, они открывали рот…
О телевизорах тогда еще не ведали, радио было не у всех, так что аудитория собиралась довольно приличная. Впрочем, немыслимое количество матюгов, применяемое ораторами, вскоре приедалось. Точно в назначенный момент появлялся дворник и недемократично разгонял ораторов. Он же извлекал наиболее культурную часть выпивох из дворовой уборной. Менее культурная часть такими мелочами, как поход в уборную, себя не занимала, посему стены около винарки, деревья, растущие рядом, благоухали отнюдь не «Шанелью». Исключение составлял железный столб, на который никто не покушался после того, как мы однажды на нем произвели испытания динамомашины, позаимствованной для этой цели из кабинета физики.
Следующим актом, с нетерпением ожидавшимся дворовой общественностью, было возвращение блудных мужей в лоно семьи. Обычно, это делалось после вмешательства пылких жен, иногда вооруженных подручными средствами. Часть пьющих, таким образом, отсеивалась. Но оставшиеся, сплотившись еще больше продолжали начатое дело. Почему-то вспомнилось, что среди них было много инвалидов. И разговоры, вернее, выкрики были о войне. Иногда стакан, мощно пригвожденный к столу, разлетался на мелкие осколки. Да и сами они были осколками мира, вдребезги разлетевшегося когда-то. Выжившими, но уже привыкшими к таким вот мужским компаниям, где разговоры о самом значительном в их жизни никому не надоедали, где можно было, хоть на недолгое время заглушить боль и страдание. Хотя… Они не понимали, что страдают. Они так жили. Они так выжили…
Я был очень мал и ненавидел их пьяные выкрики, их неопрятность, агрессию.
- Не буду таким! – шептал я себе. – Я не буду таким!
Я давно вырос. И не стал таким. Ну, и что? Чем я лучше этих людей, прошедших войну и не сумевших приспособиться к миру?
Часов в девять винарка закрывалась. Неохотно расходились-распозались последние «гости». Становилось тихо. И двор постепенно засыпал.