Давно не вывешивал что-то серьезное. Но не все же "Марусями" пробиваться. Вот мой Варавва... Попробуйте. Если понравится продолжу.
ПУСТЫНЯ
(Евангелие от Вараввы)

Что-то вечер нынче замешкался. Сумерки давно заняли углы свои, застыли неподвижно и настороженно, а вечер нейдет. И грустно, и пусто в этом напряженном междуцарствии. Добрый человек, усталый и спокойный, почему не приходишь в дом мой, почему не говоришь речи свои, почему не увлекаешь за собой в странствия, из которых так грустно и пусто возвращаться?
Я свечу зажег, сумерки бросились врассыпную. Видишь, стало светло в доме моем! И дрова зажег в очаге, сухие и смолистые. Они трещат весело, и тепло стало в доме.
Я достал вино лучшее, еду сытную и приятную. Видишь – ничем не обидел Бог мой дом. Все готово для беседы нашей, добрый человек.
Нищая жара зимней пустыни давно миновала. Холод, ждавший своего часа и томившийся невдалеке, слоняется по улице пустой, загоняя в дом к теплу, свету и еде.

Даже стража притаилась, закутавшись в широкие плащи и проклиная ветер. Холоден на ощупь меч, и доспехи примерзают к одежде. А может сидят стражники в питейном месте, и кубки налиты багровым вином, горячим и буйным.
Впрочем, что мне до стражников-чужеземцев? Они не вломятся в дом, гремя железом, не нарушат надоевшую, постылую тишину одиночества. Женщины, забредавшие сюда, не задерживались, хоть и не гнал их, а уносились вскоре, оставив запах благовоний и суеты.
Что-то обреченное во мне? В доме моем?
Лишь однажды, несколько лет назад, забрел сюда добрый человек и пил вино, и грелся у огня, и говорил со мной. И называл меня по имени: Варавва! Но и он ушел, обещав, правда, встречу.
Вот и жду, хоть ожидание, порой, нестерпимо. И злюсь, и проклинаю его, за то, что не приходит. А ведь готов был полюбить его, но он ушел, оставив ожидание и беспокойство.
Для чего живу, для чего предназначен в жизни этой? Ибо знаю, что будет другая, светлая, но не для всех, не для всех… Но что толку думать о той, будущей жизни, если нынешняя не задалась, и одиночество больше меня владеет домом.
Я не боюсь людей. Я не жду от них зла. Но и добра не жду. И участия, и беседы… Существуя среди них, общаясь по необходимости, не завел ни друзей, ни врагов. Горе и радости обходят меня стороной. Пока… До какого-то часа.
А час этот близок, ибо скопились силы, а не уходят. Давно завершены дела, а деньги розданы на хранение надежным людям. Я словно предчувствую что-то, словно жду зова… Но зова нет, но ничего не происходит. Чего ждет душа моя?
Любви?
Ненависти?
***
Вино в кубке было кислым и терпким, видно кабатчик, или как его там, поленился или пожалел положить туда меда и пряностей. Да и вода, которой разбавлено вино, оказалась нечистой. Видать не решились, в такие-то холода, пойти за водой к дальнему источнику. Прочие посетители смотрят хмуро и недружелюбно, но тут же отводят глаза, стоит глянуть на них грозно или хотя бы пристально. Можно подумать, что по своей воле занесло нас в эту худшую из провинций, население которой склонно больше к склокам, нежели мятежам. Мятеж можно усмирить, а склока живет, множится, оплетает, словно клубком тонких нитей. И это нельзя, и то…
А дом далеко… Да и забыт почти за войнами и гарнизонной службой. Что воину дом? Он нужен к старости. Но до старости еще жить и жить, умирать и умирать…
Какие они, эти люди вокруг, тихие, словно униженные. Глаз не подымут, голоса не повысят. Знаем, знаем мы этих тихонь. Вдруг, ни с того, ни с сего, заводится в них брожение, и его уже трудно остановить. Вскипает, как бродящее вино, толпа и становится смелой, злой. И не помогают слова, и не всегда помогает меч. Вот почему мы тут, вот почему вдоль дорог растут, как деревья, виселицы. И не пустуют, ох не пустуют… Враги наши называют себя зелотами, а мы их – разбойниками. Они неплохие воины, но, говорят, гладиаторов из них сделать невозможно. Ждут и ждут своего мессию, причем, каждый раз нового, и без устали борются за справедливость.
Справедливость… Есть только одна справедливость! Вот она – на кончике короткого меча играет и переливается в отблесках пламени очага. Другой нет. И так будет всегда! Неужели не понятно? Тогда почему, почему приходится втолковывать это снова и снова, проливая кровь багровую и горячую, как это вино.
На мгновение римлянину показалось, что это именно кровь налита в его темный от времени кубок. Он отшатнулся, повел глазами, налитыми злобой, но товарищи мирно шумели за столом, разрезая мечами куски мяса и прикладываясь к кубкам. Тогда он успокоился, но злость не проходила. Она свернулась змеиным клубком в груди, ожидая часа или мгновения, чтоб развернуться и ударить кого-то.
***
О, тоска моя, уймись, не мечтай о небе, исчерканному дождем. Ветер беспокоит тебя? Затвори окна и двери, задерни шторы плотные, как туман поутру, разожги огонь и впитывай тепло и мысли, глядя на пламя.
Голод не тревожит тебя? Жажда?
Знаю, знаю, как пресна холодная еда одиночества.
А вино, наоборот, горячо и терпко. Но оно не исправит дела, а только усугубит грусть, превратив ее в тоску – жадную и безнадежную.
Как желанно и страшно ощущать себя другим, предназначенным… Для чего? Кем? Когда? Вопросы, вопросы, роящиеся, словно мухи над потным лицом в пустыне. И не отогнать их…
И некому ответить на вопросы твои, когда судьба выталкивает за двери, отправляет в дорогу, ведущую неведомо куда. Ясно только, что гибельна эта дорога.
Рано или поздно…

Но за это «поздно» - ты, Иуда, будешь драться, как умеешь и как не умеешь тоже, постигая грязную эту науку повседневно и ежечасно.
Любовь?
Впопыхах и за деньги.
Дружба?
Впопыхах и для цели.
Покой?
Нет его, а был бы, то прочь его, прочь!
Слава?
О, ты еще прославишься! Навсегда! Доколе существует этот мир – не пройдет слава твоя грязная и позорная. Ибо именем твоим назовут самое страшное на земле предательство.
И никто не задумается:
- А виновен ли ты?
Ибо виновен!
И невиновен, ибо судьба, если хочешь – рок, в общем, предназначение вело тебя, не давая передыху, не давая вдоволь света твоим, слегка косящим, глазам.
Но все равно ты виновен, ибо предательство нравилось тебе, горячило кровь, веселило душу. Ты – рыжий и косоглазый – был, хоть ненадолго повелителем, судьбой этих людей и волен, казнить и миловать. Ты купался в предательстве, как в теплой и мутной реке, разбрызгивая брызги крови и постанывая от удовольствия.
И еще ты виновен потому, что на вине твоей стоит этот двухтысячелетний мир.
И я, автор, прислонившись к листу бумаги, скоро-скоро погоню тебя вперед, зная твой конец и твою черную и великую посмертную славу.
Иди же! Ничего не уже не избежать.
Ни-че-го!..
И я, автор, тут же отшатываюсь от рукописи, как от грязного бомжа отшатывается прохожий.
Но время проходит, биение сердца становится ровнее, а дыхание спокойным. И я возвращаюсь. И снова иду по каменистым дорогам Иудеи.
Вслед за героями?
Рядом?
Впереди?
(Продолжение будет)