ПУСТЫНЯ (продолжение)
***
Чернее ночи может быть только злоба, закипающая внутри. И чем больше и безвыходней кипит она, тем гуще и яростней ее цвет. Злоба закипает от кислого вина, от досадной скуки, от косого взгляда. От нее спасает только воинский порядок, да и то – не всегда. Привыкший сражаться с людьми, я воюю с тенями. Ах, если бы только я! Их древний язык глух и вкрадчив, обычаи непонятны и поэтому раздражают. Мы пришли, чтоб утвердить здесь мир, но миром и не пахнет. То здесь, то там вспыхивает пламя, потом гаснет, но только для того, чтоб вспыхнуть где-нибудь еще.

- Они не воины, - говорю себе, расталкивая древком копья или рукоятью меча их на улицах и площадях. А они сторонятся, глядят осторожно, уходят в сторону…
- Они не воины, - говорю себе, но страшусь повернуться к ним спиной.
Нет, я не жду удара в спину. Просто боюсь, что за спиной начнут ухмыляться торжественно и загадочно.
Их женщины красивы и недоступны.
Их дети не бегут за нами с радостными криками, как это делали дети во всем мире, а деловито и угрюмо проходят мимо, глядя на землю.
Они подадут питье и еду, но не станут пить и есть с тобой, не станут веселиться и горевать.
Они огородили себя стеной.
Что ж… Не очень-то и нужно. Победители мы – римляне! И на монетах, которые небрежно кидаем в уплату, портрет нашего императора.
Нас тут много, и мы пришли сюда навсегда! Тут славный климат и вкусная еда.
Вкусная, очень вкусная еда, приправленная злобой…
Скоро-скоро нас переведут в Столицу и можно будет развлечься и повеселиться. Например, отправиться на всю ночь в баню. Помню, мы пропадали там днями и ночами, свободными от службы и пользовали шлюх-полукровок, и убивали их ублюдков, зачатых случайно. Эх, скорей бы. А то тоска и скука разъедают, как ржавчина славные доспехи.
***
Женщины не обходят меня стороной, но и не отличают особо. За ними нужно бегать, угождать, даря побрякушки и благовония. Зачем? Чтоб какая-то из них согласилась войти в твой дом и нарожать кучу детей? Радость великая! Когда смотрю на сверстников, обремененных семьями, то почему-то всегда жалею их. Почему? Может за потухший взгляд или опущенные плечи? Нет, видимо, не для этого создан я.
А для чего?
Какая цель поставлена передо мной Богом?
Какую роль велит Он сыграть?
Отчего я так уверен, что другая, яростная жизнь ждет впереди? Почему, если неожиданно гляну в зеркало, то вижу в нем зверя, одинокого зверя с окровавленными клыками?
Я не трус, наверное, но и не смельчак. Я не силач, но и не слаб. Все это только предположительно. Ибо от детских драк отделяют меня два десятка лет, а с тех пор я никого не ударил.
Но не умею ходить по улицам родного города, опустив глаза, дабы не оскорбить взглядом завоевателя.
Я хорошо выполняю работу свою и ни в чем не нуждаюсь.
И еще, я не умею просить.
Я никогда не отказывал дать монетку-другую в долг, но у меня редко просят взаймы и всегда испуганно и вовремя возвращают.
Меня редко зовут в гости.
Ко мне приходят еще реже…
Лишь Один как-то раз постучался ко мне. Я отворил ему дверь, я подал ему горячую воду для ног, напоил и накормил Пришельца. А потом мы долго разговаривали и, клянусь матерью, которая когда-то у меня была, не было ничего в жизни лучше этого разговора. Но Гость утомился, я видел это, и учтивость не позволила злоупотребить Его добротой и бесконечно поддерживать разговор.
А наутро Он ушел, пообещав, что свидимся.
И теперь я жду.
И допоздна не гаснет огонь в доме моем.
***
Его ненадолго оставили в покое. На день? На неделю? Может, на месяц? Они никогда не говорят об этом. Просто, в один прекрасный (а на самом деле – паршивый) день он получает задание. Оно не звучит, как приказ, но и от просьбы там ничего нет. Разве что – форма. И он покидает свой дом, надев необходимые одежды, и идет туда, куда требуется. Сколько времени продлится «работа» тоже не ведает. Иной раз справлялся за несколько дней, иной – застревал на месяцы. Какая разница? И тут, в собственном жилье и там, как потом скажут: - На холоде, - ощущал себя достаточно комфортно. Даже интересно – новые люди, добрые женщины, острые ощущения… Деньги? Он давно перестал вести им счет. Да и к чему? Регулярно получая тугие кошельки с монетами, даже не удосуживался, порой, сосчитать их, а просто бросал в огромный кувшин из под вина, где кошельков этих скопилось уже множество. Одним больше…
Он не знал – что стал бы делать, чем бы занялся, прекратись эти отчаянно тяжкие и опасные задания, прекратись его работа.
О смерти не думал. Вернее, знал, что рано или поздно умрет, но это не пугало. В глубине души, Иуда рассчитывал дожить до старости, но не отметал и другие варианты.
Иногда, набродившись по городу и набрав полные уши слухов – а это необходимо для работы – он возвращался домой, уютно устраивался на ложе и размышлял.
О чем?
Вы удивитесь, но о том же, что и все мы. О добре и зле, например…
- Зло, - думалось ему, - неторопливо и закалено. Оно не медлит и не суетится, поэтому почти всегда побеждает. Зло красноречиво и настойчиво, поэтому его принимают сперва, как дружбу, а потом уже, как необходимость. А приняв как необходимость, уже не отвергают, не борются с ним. Да и бесполезно бороться, потому что для этого необходимо, по крайней мере, увидеть зло, различить его. А это – не так просто! Веселое, подтянутое, щедрое зло гораздо легче принять за добро и полюбить, отвернувшись от неприглядного и хилого добра. Так, отвернувшись от верных и изможденных трудом жен, уходят к принаряженным и накрашенным шлюхам, получая за свои деньги удовольствие и… дурную болезнь, сводящую в могилу. И что – этого никто не знает? Да полно – уж это-то знают все! И что? Да, ничего! Каждому, кто хочет вкусить от зла, кажется, что уж его-то зло не заденет, не победит. Уж он-то…
Это происходит от тщеславия и глупости, впрочем, тщеславие и есть разновидность глупости…
Но допустим, допустим – зло отступило, спряталось, затаилось. Что тогда?
А тогда приходит слабое и банальное добро с одышкой и кряхтя усаживается на стул. Самое смешное, что обычно добро приходит незваным. Может, путает адреса? А может заходит – куда поближе. Возраст все-таки, одышка… Добро неуместно и не уверено в себе. Как робкий гость, который стесняется взять лишний кусок. Добро надоедливо и для человека нетерпеливого - оно и есть зло, ибо мешает и раздражает, словно полезная еда, которую никто не любит из-за пресности и однообразия.
И вообще, кто сказал, что добро противостоит злу? Иногда кажется, что ходят они разными путями, учтиво раскланиваясь, если встречаются по дороге.
Так иногда думал он. Ему очень хотелось, чтоб так и было. Впрочем, эти мысли посещали редко, когда уж совсем нечего было делать.
Чаще же всего Иуда размышлял над слухами и сплетнями, подхваченными во время прогулок. Например, сегодня услыхал, причем из нескольких уст, о появлении нового Мессии. Слухи были настойчивыми и упорными, со многими подробностями.
Стало быть, скоро в дверь постучатся тихо и незаметно. И он уйдет на работу. И будет трудиться прилежно и упорно, свято веря в то, что это и есть его призвание.
***
Дорога, начинающаяся на Севере от Назарета и длящаяся аж до Вирсавии на Юге.
Дорога от Намнии на Западе и длящаяся до Иерихона на востоке…
Конечно, названными местами дороги не заканчивались, а переходили в другие. Много было тогда дорог…
Но в Иерусалиме пересекались эти дороги. Вернее, перекрещивались, ибо, если смотреть на карту, то пересечение дороги с Юга и дороги с Запада в Иерусалиме образовывали крест.
Помните, как плакал Иеремия:
- У перекрестья дорог так одиноко, согнувшись сидит
Эта могучая, людная прежде Столица…
Сколько веков тому это было! Но и тогда – «перекрестья…»
Вряд ли было это знамением. Так уж устроены дороги, что рано или поздно пересекаются. Шли и шли по этим дорогам путники. Звенели оружием войска. Но быстрее и тех и тех неслись по дорогам слухи. И слухи эти, обгоняя друг друга, неслись в самый центр провинции Иудея – в Иерусалим.
Палестина, разделенная на четыре части, все равно взоры свои направляла туда, на перекрестье дорог, к Столице.
Это сейчас над Столицей сверкает лысиной мечеть. Тогда же надо всем возносился Храм. Центр земли, центр мироздания…
И где бы ни был человек в Иудее, Самарии, Галилее или вовсе за Иорданом в Перее, он все равно обращался к Храму всякий раз, когда хотел говорить с Богом. И шел к Храму народ отовсюду, и гудела дорога от топота ног, от звона копыт. И не пустовала ни днем, ни ночью. Хотя, ночью-то на ней небезопасно, особенно для римлян. Таились, таились по обочинам сикарии, поджидая одинокого всадника. И убивали его.
И в Столице у римлян имелись враги. Они именовали себя фарисеями и были столь же непримиримы, как и зелоты. Они отторгли всю дипломатию Ирода, хранившего свое государство, путем уступок, даже построившего языческий храм в Цесарее и посвятившего хорам этот богине Роме и императору Августу.
Но Ирод умер, а Палестина была раздроблена и покорена. Иудеей и Самарией правили прокураторы, лишь Перее и Галилее власть формально принадлежала еще тетрархам. Но Перея далеко, а Галилея, наполовину заселенная язычниками, не пользовалась любовью.
Это потом, много лет спустя, названия городов и поселений Галилейских станут известны всем, далеко за пределами Палестины. Назарет, Геннисарет, Тивериада, Капернаум… Кто на земле не знает эти названия?..
Но Столица, повторюсь, была одна. И есть одна! И будет…