ПОЛУПОЭТ (продолжим?)
***
Огонь в камине лопает бревнышки, причем более, чем успешно. Подкидываю новые, потолще.
Все! Нечего больше отлынивать, пора приниматься за дело.
Вздохнув, потянулся к ящику, но снова передумал и пошел варить кофе.
Кофе - это еще одна моя вредная привычка. Приобрел я ее в Батуми, где вынужденно прожил два года, служа в армии. Был я офицером, жил в доме, построенном высоко в горах, прямо под частью. Офицерские жены, которым целыми днями нечего было делать, собирались вместе, мололи в ручных кофемолках кофейные зерна, потом варили крепчайший напиток, пили, судачили, гадали на кофейной гуще. Собирались они каждый день, гадали, естественно, тоже. Интересно, как менялось то, что видели они на стенках чашечек, как это объяснялось, что сбывалось, ведь при такой инвариантности вероятность попасть в яблочко, не сегодня так завтра-послезавтра была все-таки высока. Пробравшись однажды на такое кофепитие, обалдел от напитка, пришел еще, еще, а когда мужья-коллеги стали на меня как-то не так посматривать, приобрел кофемолку, турку и стал кофейничать самостоятельно.

Вот и сюда захватил с собой все необходимое и увлеченно приступаю к священнодействию.
Хороший кофе готовить долго. Но результат стоит того и, взяв в руки маленькую, но горячую-прегорячую чашечку, блаженствую. Кофе прекрасно сочетается с вкусной и сухой сигаретой. Блаженно щурясь, сижу у живого огня.
***
Откофейничав и докурив, решил снова выйти в сад, справедливо рассчитывая на то, что к этому времени можно действительно обозреть окрестности.
В саду потеплело, если и минус, то незначительный. Приятная погода. Еще бы снега хоть чуть-чуть!.. Но, чего нет, того нет, придется наслаждаться и этим. Классно я выразился:
- Придется наслаждаться...
Какое-то принудительное наслаждение, вроде... Тут я затруднился в поисках сравнения. Ну, да ладно. Как-нибудь потом. Отложу, по привычке, в “долгий ящик”, благо ящиков этих вполне достаточно.
Тут меня кольнула совесть:
- Приехал разбирать бумаги, творчеством, можно сказать, заниматься, а сам...
Но далее разоряться своей совести не позволил и решительно принялся за обход участка. Ничего интересного, кроме калитки в углу у правой стены дома, не обнаружил. За калиткой просматривалась узкая тропинка. Я уже знал, что ведет она к лиману. Художник напел.
Вообще, лиман этот, пока еще не увиденный, служил, и исправно, источником вдохновения для владельца дома.
- Соленый лиман - источник, - что-то деградировать стал. То ли штамп, то ли полная чепуха.
Однако все стенки увешаны картинами и этюдами, львиную долю которых составлял именно лиман, и подозреваю, что немало его изображений уехало вместе с Художником в Италию на выставки.
Нашарив в кармане ключ, отворил калитку.
Тропинка оказалась крутой и довольно скользкой. Неуверенно, как-то боком передвигаясь, достиг оврага. Там тропа стала шире, но зато оказалась усеянной голышами, такими же, что покрывали дом и камин.
- Так это он действительно сам сотворил! - уважительно подумал я о Художнике.
Овраг повернул влево, шагов через сто вправо и вывел к лиману, который обрамляли высокие и темные стены, напомнившие мне любимый в детстве, “черный” пряник. Сверху стены были слегка забелены инеем (чем не сахарная пудра?), местами в стенках были более светлые вкрапления (чем не орехи?). Сам же лиман напоминал, если опять прибегнуть к вкусным кулинарным воспоминаниям детства, холодец. Такой же серый, покрытый ледком и колышущийся. Сверху ледок присыпан снегом.
Ничего хорошего!
Я был слегка разочарован, посему обследовать окрестности более детально не стал. Обратил только внимание на чудо-городок по ту сторону лимана, где домики соревновались друг с другом в красоте. Над многими из них курился дым. Там жили и сейчас. Чего ж не жить? Воздух чистый, магазины, небось, есть, автобус ходит. Да и машины у обладателей таких чудо-теремов имеются.
Еще слева, не так далеко, виднелось село.
Потоптавшись еще немного и попинав ногой мелкую гальку, пустился в обратный путь.
- И что Художник тут нашел?
По пути стал собирать сухие ветки, коих было в изобилии. И хорошо, ибо наличествовавшего топлива могло хватить ненадолго. Камин-то прожорлив!
Придя домой, забросил несколько крупных веток на тлевшие угольки.
- Ну все, нечего больше тянуть, - заявил себе. - А то аж противно. На все время есть, кроме дела, конечно!
Откинувшись на спинку шезлонга и достав первый листик бумаги, мелко исписанный карандашом, я очутился в пустыне...
***
...у костра, где почти прогорел саксаул и теперь отдавал свой немыслимый жар тунче и казану, в котором тушилось мясо зайца, попавшегося нам накануне. Жаркое азиатское солнце уже не стояло над головой, а задвинулось куда-то вбок, наполовину заслоненное машиной, а тень, образовавшаяся от этого, придает дополнительную прелесть отдыху. Все мыслимые насекомые и млекопитающие, проживающие тут, выползли себе на простор и разоряются на разные голоса. Воздух наполнен звоном, стрекотом, писком, свистом, гудением. Но все это не громко, а так, вполголоса. Наверное, этот фон даже можно назвать тишиной.
- Еще один день прошел. - лениво думалось мне, - один из многих...
***
В хижине же день едва перевалил за половину. Очнувшись, тщательно поискал повод побездельничать и дальше, но не нашел и, тяжко вздохнув, снова запустил руку в один из ящиков. Сверху лежала тетрадь, перехваченная резинкой, чтоб не вылетели листочки, вставленные в нее.
***
Я один. Я снова один на этой земле. Собственно, почему “снова”? Я всегда был один! Но сейчас это одиночество повисло на мне, сдавило плечи. Как трудно дышать! Когда-то, еще в молодости, окруженный людьми, я считал одиночество чем-то вроде простора... Глупец!
Люди! В чем виновен я перед вами? Разве просил я помилования? Вы сами выбрали меня, а теперь, когда страшное свершилось, отвернулись, делаете вид, что нет меня вовсе.
Я стал олицетворением вашей вины, муками совести.
Да, теперь слова Его не смущают рабские умы, больше не надо выбирать, не надо что-то делать.
Прокричав:
- Варавва! - вы выбрали свою судьбу, а от того, что она станет печальной и тяжкой, а вы предчувствуете это, уверен, на душе еще черней и тоскливей...
Зато есть виновный.
Потому что всегда и во всем должен, обязан быть виновный, который и ответит за все.
И за тоску...
И за презрение к себе...
И за радость, глухую и подлую, которую необходимо прятать от других...
И за страх, который сильнее всего...
Не себя же винить человеку в преступлении и подлости. Не себя же проклинать, глядя на Голгофу, опустевшую, но страшную от пролитой на ней крови. Не себе же напоминать о несбывшемся.
Не-е-т! Должен, обязан найтись тот, кто во всем виноват, тот, которого можно и нужно ненавидеть.
И такой человек есть.
Это - я!
И вы отвергаете меня, приговорив к одиночеству...
Но одного не учли вы, не учуяли своим звериным от ужаса чутьем. Все ушло: и вина, и надежды, и муки совести, и презрение к себе. Но страх остался! И я, Варрава, олицетворение этого страха.
***
Когда-то, очень давно, бежал, бежал карандаш по бумаге в клеточку, зачем-то возникали слова и образы!
Для чего?
Зачем?
Что же было в жизни моей, прошлой и беззаботной, вызвавшее эти безумные, отчаянные строки? Почему, зачем героем моим стал, или намеревался стать Варавва? Что нашел в нем такого, чем захватил он меня?
***
Творчество... Какую дорогую цену платят за него!
Кто-то платит разрушенной семьей.
Кто-то нищетой...
Кто-то безумием...
Моя плата - одиночество!
***
Возвращаюсь ко дню сегодняшнему. К почти погасшему камину, к бумагам, упавшим на пол, к сигарете, которую так и не зажег. Грусть не отпускает меня, а может, это я не отпускаю ее.