ПОЛУПОЭТ (еще немного)
Возвращаюсь ко дню сегодняшнему. К почти погасшему камину, к бумагам, упавшим на пол, к сигарете, которую так и не зажег. Грусть не отпускает меня, а может, это я не отпускаю ее.

***
... но не отпускает пустыня, не отпускает! Она тянет за мной свои желтые, бугристые лапы и, куда бы я ни пошел, пустыня двинется вслед, чтоб схватить, чтоб вернуть.
Пустыня на земле, пустыня в душе...
Я ощущаю, как вместе с временем просыпается в душу мою песок, заполняя ее, вытесняя остатки хорошего и чистого.
Какие песочные часы! Два резервуара - душа и пустыня.
Что соединяет их?
Моя жизнь!
Но один уголок души я пустыне не отдам! Никогда! Ни за что!
Думаете, там живет любовь?
Нет! Ненависть!
Поэтому в этом уголке всегда темно.
***
Стемнело. Нужно встать и зажечь свет, но медлю, поддавшись очарованию сумерек.
***
Взрослеет ночь, становится рассветом...
***
Одна строчка. Вот ее-то я помню. Это было в 94 году, в последний день, вернее последнюю ночь в Хорезме. Все вещи были давно собраны, машина, заправленная и проверенная, стояла под окном, и до отъезда навсегда оставалась только эта короткая, весенняя ночь.
Хотел ли я уехать?
Очень!
Хотел ли остаться?
Еще сильней!
Но не в этой жутко самостоятельной, идиотской стране по имени Узбекистан, а в той, другой, прежней, которой нет и не будет уже никогда. Все было кончено еще раньше, задолго до этой бессонной ночи, но, не в силах поверить в это, я еще цеплялся, цеплялся за какие-то дела, способные продлить мое пребывание тут, отсрочить отъезд навсегда.
Навсегда...
Какое беспомощное слово!
А потом дорога. Днем и ночью. Пять суток. Пять, слившихся в сплошную черную ленту, отрезков дикости и беды. Нищие поселки с полуразрушенными коттеджами, откуда были выжиты, выдавлены те, кто тут действительно работал. Зачем кочевникам коттеджи? Им нужны должности и юрты. Зачем работать, если в магазинах есть самогон, привезенный откуда-то с Украины? Труд многих людей, в том числе и мой, шел, нет, бежал, исчезая и становясь прахом.
Словно пустыня, наступая, выжимала, выдавливала людей отсюда. Оставались кочевники, перекати-поле, которые ей не помеха.
***
Скалы и пески, скалы и пески...
Сколько тысячелетий ветер отламывал, отбивал от скал песчинку-другую-третью... И множилась пустыня, и наступала, захватывая дома, пашни, сады.
Мелели или меняли русла реки. Уходили, высыхали, пропадали.
Чего на свете больше - пустынь или морей?
Да, конечно, морей, но, во-первых, моря - это залитые соленой водой пустыни, а во-вторых, мелеют, мелеют моря, уступая и отступая ...
Арал... Мертвое море...
Мертвое море... Арал...
Непроглядно...
***
Ночь зашторила окна и вытащила на небо маленькие, подмигивающие звездочки. В комнате уже прохладно, потом, когда бессонница затянулась, стало просто холодно. Пришлось снова разжечь огонь.
Сразу стало светлей от пламени, гудевшего в камине, а ночь все не проходила. Да я и не гнал ее. Зато снова потянулся к рукописям-воспоминаниям.
***
... Я помню. я помню!
Подручный палача разрезал клинком веревки, стягивавшие руки и пинком отправил меня в толпу. Толпа расступилась и тут же сомкнулась за моей спиной. Но я не замечал этого, я несся вперед, и всюду толпа распахивалась.
- Они даже касаться меня не хотят, - промелькнула мысль, - зачем же тогда помиловали?
Наконец толпа закончилась. Улицы были жаркими и пустыми.
Я искал, искал место, куда можно забиться, отойти, осмыслить происшедшее. Но одновременно что-то тянуло меня назад, туда, где на самой вершине горы уже стояли кресты.
Жаркий, душный воздух забивал легкие, царапал их. Вместе с тяжелым дыханием в меня входило время, но я сплевывал его густыми и плотными плевками.
На мгновенье, только на одно мгновенье, пожалел, что не распят там, наверху...
Куда мне...

Умею я пробовать время на вкус: кислинка, вот горечь, вот вовсе отрава... родился, назвали меня Иисус, но прозвище дали другое - Варавва. Жестокие мысли – цепные рабы, какая судьба им уже уготована? Но прошлое снова встает на дыбы, мою тишину заглушая оковами.
***
Я - не существующий человек!
Я - придуманный человек! Причем, не кем-нибудь, хотя кто-то другой, читающий написанное мною, тоже меня придумывает. Но и это потому, что я придумываю себя, причем делаю это ежедневно, ежечасно, всегда, когда сажусь за рукопись или обдумываю ее.
Это происходит вольно и невольно. Невозможно провести грань между тем, что придумано сознательно или совершено бессознательно, по наитию, что ли.
Наверное, это заложено в саму природу человека пишущего, причем безразлично, удачлив он в этом или нет. Собственно говоря, и в человека читающего.

Иное дело я сам!
Придумываю, придумываю и вот уже несбывшееся сбывается, а желаемое подменяет возможное. Куда это заводит? Бывает, что и в тупик.
Собственно говоря, в тупике автор оказывается даже чаще, чем на проторенном и верном пути. И тогда надо искать выход. А вот это - уже творчество!
Нет-нет, я не претендую на определение законов жанра, хотя неплохо бы звучало:
- Творчество - это поиск выхода из тупика!
И еще. Я - неожиданный человек!
Герои совсем не слушаются меня, едва выйдя из-под пера, делают, что хотят, а я страдаю.
Зачем много об этом? А потому, что в руках листок, извлеченный из коробки.

Галатея изменяет каждый вечер. Что мне делать? Согнут я вопросом. Все ваяю... А она бежит на встречу. Чувственна... Но я, выходит, с носом! Надо же, влюбился в молодую, Да еще из мрамора! Удачно получилось! Но судьбу я, как ни выбирал, а будущее мрачно. Мужики - как мухи! Облепили сходу беломраморное тело. Я - любил! Меня - не полюбили! Почему? Я стар и в этом дело. Я могу придумывать красавиц, с ними жить, увы, не научился. Молод был - бросал, стал стар - меня бросали... Приготовил, но не угостился. Впрочем, Бог с ней, с этой Галатеей. Я уже люблю другую. Вот забота! Мрамор, инструменты... Я сумею! Пусть живет - работа есть работа.

Как видите, в моей ситуации есть и преимущество - отпустив героев жить так, как они хотят, вовсе потеряв их, неблагодарных, из виду, могу придумать новых. Впрочем, все в этом случае, начнется с начала.
Но что-то еще не дает мне покоя. Стихотворение.
Ведь это же любовь была!