ПОЛУВОР (Бредем потихоньку. Да?)
***
Народ в группе подобрался разношерстный. Руководство, как водится, из Москвы, технари (инженеры и мастера) тоже русаки, кто пониже - туркмены да узбеки. Так что, я тоже в общем-то аборигеном стал. Согласно должностной инструкции. К слову сказать, местные деятели на большее и не тянули. Уж больно ленивы. Им бы сидеть целыми днями и чай пить. Как на трассу приедем, сразу огонь разводят и, пока чаю вволю не попьют, работать не станут, разве что из под палки. Впрочем, тогда они на большее и не претендовали. Зачем? Зарплата, как у профессора какого, ответственности никакой... Чем не жизнь? Да и работой себя не очень-то утруждали. Как начальство отвернется - так они уже лежат в тени кверху пузом.

На меня, когда помогать в измерениях стал, коситься недобро начали. Но наплевать! Дружбу с ними не водить, пусть косятся. Тем более, что вскоре все разрешилось само собой. Подошел ко мне как-то бригадный и сообщил, что должность мастера свободна.
- Ну и что? - не понял я.
- А то, что пиши заявление!
- ?
- Ты и так эту работу выполняешь, пора и зарплату получать!
Написал это заявление. Назначили. Зарплата раза в полтора выросла. Но потратить ее имелось на что. Одежда, книги, женщины...
Да-да, и женщины появились. Не постоянные, а, можно сказать, долгосрочные.
Все бы хорошо, только жизнь вокруг стала меняться.
Сперва исчезло спиртное. Ну, это-то не беда. К чему, к чему, а к выпивке я вполне равнодушен. Зато остальные, как озверели. Самогон гнать стали, бормотуху в лавках по трассе выискивать и тут же уничтожать. Короче, вроде спиртного меньше, а пить много больше принялись.
Потом, с продуктами туго оказалось. Вернее, они-то были, но не в магазинах, а на базаре и, разумеется, много дороже. Собственно, цены росли на все. Правда, повысилась и зарплата, но за ценами ей слабо угнаться оказалось.
Вскоре велели руководителей выбирать. Не назначали, как всегда происходило, а именно - выбирали. Вот где я поразился! Какое количество чурок поперло в начальство! Шофера, разнорабочие, сторожа, уборщицы, техники... Сила! Они все право голоса имели. И их много больше, чем специалистов. Орава та еще! И дружно руки тянут - за своих голосуют. (Это потом, когда власть только у них окажется, друг другу глотки начнут перегрызать, а тогда они едины были.) Так что, кому работами руководить решали уже не выученные и подготовленные, а шелупонь всякая. Так бывшие техники да водители в начальство выбились. А какое из них начальство? Знаний нет, умения тоже... Один гонор и лень. Правда, соображали, что тех, кто их выбрал, обижать не гоже, так что, работать вскоре некому оказалось. Одни командуют, другие чай пьют. Сплошная чайхана. Впрочем, не только чаем баловались. Именно тогда стали появляться литровые бутылки со спиртом “Рояль”. Вот на этом музыкальном инструменте у нас играли с утра до вечера.
А работа?
Какая работа? Сплошная халтура!
Сперва уехали москвичи. На их места было сунулись местные русаки, но и им не отломилось. Мусульки их быстренько схарчили и сами еще выше вскарабкались. Русаки покрутились и подались в кооперативщики и челноки. Один я остался. На мое место не больно-то зарились. Я ведь и мастером пахал и шофером. За одну зарплату. Так что держали, не трогали. Пока...
И мне деваться некуда. Жилье тут, работа. Уйти? Так квартиру отымут!
Страшным был 91-й год. Пропали все мои сбережения, что на сберкнижках лежали. И тут, и в Москве. Тысячи стали копейками, да и те поди получи!
А потом и страны не стало...
***
Уже больше месяца обитаю в этом доме, похожем на грот. Я так привык, что иногда думаю о нем, как о собственном, любимом и дорогом жилище. Чувство опасности притупилось, отступило куда-то вглубь. Лишь изредка, вспоминая о том, что я тут лишь гость, причем незваный, замираю от ужаса.
Без дома этого уже не выдержать, наступившей зимы, не хватит сил и желания как-то приспосабливаться, выживать.
Ведь тут все - крыша, постель, еда и... одиночество.
Так я готов жить годы!
Больше мне ничегошеньки не нужно... кроме хлеба.
Я ведь так и не решился отправиться в сельский магазин, хотя до него несколько километров. Пока ем без хлеба. Терпимо. И не то терпеть приходилось.
Сказать, что много читаю нельзя. За то читаю вдумчиво, медленно и внимательно. Книг-то в доме мало. Две книжки стихов совершенно неизвестного мне поэта, несколько альбомов живописи да три книжки Шекспира “Король Лир”. Я долго не мог понять в чем тут дело. Все одинаково! Потом доискался, что издания отличаются фамилиями переводчиков. Ну и что? Непонятно!
Потом стал читать одни и те же места в разных книжках.
Смысл тот же?
Почти...
Сначала, казалось - переводы отличаются только словами и то немногими. Потом, вчитавшись, заметил, что и смысл меняется. Где почти неуловимо, где посущественней.
Сперва удивлялся. Шекспир-то по-английски писал. Верно? Берешь текст и переводить начинаешь. Написано: - Король, - переводишь: - король. Написано: -Лир, - так же и переводишь. Что тут сложного? Зачем несколько переводов делать?
Вроде и незачем, при таких-то моих обстоятельствах, в этом разбираться, но времени валом, чем-то занять себя надо, вот и размышляю. Для начала, еще раз все три варианта прочел. Сначала в переводе Пастернака. Его-то я знаю. У меня в Марах даже книжка стихов была.
- Февраль. Налить чернил и плакать...
Здорово!
Или про актера, который на дебют выходит... Может этого самого Лира играть? Хотя, там, кажется, про Гамлета. Тоже Шекспир, между прочим.
Но, не об этом речь. А я ведь о переводе начал. Мне показалась, что вся история о Лире у Пастернака какая-то возвышенная, красивая, вовсе не грубая. Как картинка.
Еще перевод какого-то Кузмина был... Точно - Кузмин - без мягкого знака. Так у него все грубей, приземленей выглядит. Мне ближе, понятней.
А еще один перевод вообще женщина делала. Фамилия у нее двойная. Щепкина-Куперник.
И все переводчики совсем разное видели. И я вслед за ними.
Даже не знаю, как вам это объяснить.
Ну, смотрите.
Вот мой дом. “Мой”, конечно, надо бы в кавычки, но не о том речь.
Смотрю я на дом этот со двора и вижу его таким, какой есть. Правильно? А вот художник на дом смотрит как-то по-другому. И рисует. Гляжу на рисунок и понимаю, что художник дом этот совсем не таким, как я, видит. Что-то, что ему интересно, выделяет, что-то только контуром дает... И не сказать, что другой дом получился, но и не такой, каким я его вижу. Вон сколько картин на стене, было над чем подумать.
Теперь, представьте себе, что художников много. И все этот дом рисуют. Но они-то разные, потому и видят, чувствуют по-разному. Стало быть, и картины разными получатся. Один художник видит только стены, окна, крышу, другой что-то, существующее за стенами...
Так и переводчики, наверное. Для первого - одно важно, для второго - другое...
В жизни не предполагал, что над таким задумываться стану. От безделья это, видать, ох, от безделья.
О том, что хозяин дома - Художник, сообразил довольно быстро. Картин много, одним человеком рисованных, принадлежности для рисования, или, как правильно говорят, для письма. Для всего свое место, причем, видно, что с самого начала вещи тут лежат. И самое важное: - такой дом с голышами, покрывающими стены, с камином, облицованным ими же, мог построить только Художник.
Убедил?
Себя так точно!
Еще догадался, что передо мной тут Актер жил. Это же он Лира изображал, когда в непогоду выхаживал и монологи говорил. Репетировал, что ли?
Хороший, думаю, актер. Трудяга! Правда, не молод уже.
Я в театре со школы не был. И не тянуло. А теперь даже захотелось в театр пойти, на актера этого поглядеть. Интересно, что у него с Лиром-то получилось.
А до Актера тут Поэт, наверное, жил. И он свой след оставил. Книжки, рукописи... Вернее, черновики всякие... Читать их трудно. Начеркано больно много. С книжками проще. Стихи...
Сначала, читать не очень интересно. Я эти сопли-вопли, именуемые лирикой, не праздную. Правда, когда до пустыни дошло, аж встрепенулся. Гляди-ка, он в тех же краях побывал! Мы одно и то же с ним видели, но он-то по-своему. Особенно стихи про верблюдов понравились. Даже выучились как-то, сами по себе. Странно, но я верблюдов тысячи перевидал. Ну и что? Идиотское животное, Безмозглое. А он, глянул как-то и такое увидел, что стихи получились. И запомнились. Теперь, подумав о верблюде, обязательно стихи эти вспомню. А стихи про пустыню мне не очень...
“... На вершине барханной,
Как на взлете судьбы...”
Но после вершины всегда спуск идет, а он много круче. И гибли люди вместе с машинами именно на спуске. Поэтому, находясь на вершине бархана, я всегда помнил, что спуск неминуем. В жизни, впрочем, тоже.
(до субботы)