А этот рассказик написан специально для Джоанны Леон Орр, которая частично знает эту историю...
ПЕСНИ ИЗ ЮНОСТИ
Я не помню, когда это произошло, но человек с гитарой вдруг стал самым главным в любой компании. В нашем дворе гитары не было. Ушло во взрослую жизнь поколение, певшее «Мурку» и «Гоп со смыком». И остался вакуум, изредка заполняемый пришлыми гастролерами. Мы даже чувствовали себя какими-то ущербными, ведь, куда ни зайди, всюду звенела гитара. На этот звон и потянулись мы со двора. В соседние дома, в другие компании, на бульвар…
Мне повезло! В компании, где я надежно обосновался, гитара и тот, кто на ней играл, имелись. Хащ… Юрка Хащеватский не только охотно и радостно пел чужие песни, но и писал свои. Их у него было две. «Пиковая дама» и «На военно-грузинской дороге».
Говорили люди, говорила мама,
Что она злодейка – пиковая дама…
Или:
Вот так и живем,
Вот так и умрем,
Как на военно-грузинской дороге…
Вообще, в компании, все, кроме меня уже были авторами хоть одной песни. Боря Вайн, по кличке Бэби, написал песню «Про серого волка».
У меня есть кореш,
С ним не познакомишь…
Писали песни и другие ребята. Даже «малыши» - два Бори – Херсонский и Бурда из 116-й школы уже прославились в наших кругах своими «Антисемитами».
Известна всем Абрама бакалея.
Там продают мадеру и портвейн.
И каждый день ругает там евреев
Антисемит Абраша Рубинштейн….
Один я оставался без своей, собственноручно написанной и многократно исполненной друзьями песни. А это было обидно! Но не шло! Сколько я не пытался, сколько не мучился – результат был один: не очень хорошие стихи. И все!
Я, правда, принял участие в написании коллективной песни из сталинских времен.
На жестких нарах в тюремной психбольнице,
Где в туалет не допускают по ночам,
Спит шизофреник, спит и ему снится
Второе заключенье главврача.

Заканчивалась песенка трогательными строками:
А утка уже доверху залита,
Но все же его мучает одно:
Как обозвать врача космополитом,
Когда ему фамилья Иванов?
Но мое участие в сотворении этого «шедевра» было настолько минимальным, что и думать об этом не хотелось. Не то, что хвастать.
Так я и жил с некоторым комплексом неполноценности. А репертуар Хаща все рос и рос. Бродский и Галич, Городницкий и Ким… Ну, и наши авторы, конечно. Короче, Хащ пел всех, кроме меня. Ну, разве можно это вынести?
Однажды, директор дворца студентов, завороженный речами одного из нас, предоставил нам зал и сцену для создания студенческого театра. Пьесу решили писать сами. Приступили… И выяснилось, что требуется пять-шесть песенок-зонгов. Как головой в омут, ринулся я в авантюру, взявшись написать все зонги.
Взяться-то я взялся. Но… Песенки снова не шли! Предчувствие неминуемого позора еще больше сковывало мои, и без того куцые, таланты. А время шло…
Однажды ночью я сидел у окна, глядел в темный двор и слушал запоздалый скандал.
- Волчонок ты! – кричала тетя Рая своему хулиганистому Вовке, позже обычного пришедшему домой.
- Что и погулять нельзя? – отвечал Вовка.
- Другие дети гуляют, а ты шляешься! – обличала тетя Рая.
- Кто бы говорил! – сделал неожиданный выпад Вовка.
То, что он имел в виду, знал весь двор. После скандального развода с мужем, тетя Рая скромностью поведения никак не отличалась.
- Что из тебя будет? – заплакала тетя Рая.
Дальше я ничего не слышал. Не слышал потому, что на бумагу, как-то совсем неожиданно, легли строки:
Из волчат не всегда получаются волки,
А из львят не всегда получаются львы.
Сколько Маленьких принцев пропадало без толку!
Сколько старых мерзавцев оставалось в живых!
Тяжелая черная ночь накрыла меня с головой. Погасшие окна превратили двор в какой-то высокий колодец. И я на последнем своем этаже единственный не спящий об эту пору, выводил:
Нам слезы не ронять, поглядев на погосты.
Мертвецы не умеют помогать и мешать.
Но осталось в живых столько всяких прохвостов….
Пострашней они тех, кто в могилах лежат!
Несправедливости, целая толпа несправедливостей вошли во двор и, разделившись, начали проникать в темные окна. Их черные плащи шуршали, создавая впечатление легкого ветерка. Впрочем, может, это были сны?
Из детей не всегда получаются люди.
Часто звери, как дети, кротки и добры.
А по белому свету ходят серые будни,
Рядом праздников даты красны и мудры.
Уже не шорох плащей-обид, а ветерок зашевелил листья винограда у открытого окна. Я прислушался. Мелодия показалась знакомой. Я стал напевать ей в такт и понял, что пою свою собственную песню!
В ту ночь я так и не уснул. Я писал новые и новые песенки. Когда дописал последнюю, ночь куда-то ушла. Я глянул на часы. Пять утра. К Хащу мчаться было еще рано. Да и зачем? Все равно встретимся в институте.
Не помню, как я сунул Юрке несколько исписанных листочков. Ну, не помню, хоть убейте. Помню только, как через одну или две пары он вызвал меня в коридор.
- Пошли, - сказал Юрка.
И я пошел за ним в темный актовый зал, потом на сцену, где стоял рояль. А Юра, сев за рояль спел мне мои песни.
И это был один из самых счастливых дней моей жизни!
«Волчат» стали петь сразу. Поют и до сих пор… Во всяком случае, их помнят…
А тогда, подстегиваемый успехом, я писал одну песню за другой. Это меня чуть не погубило.
Однажды мы собрались дома у Юрки и стали записывать на магнитофон то, что успели сочинить. Моим достижением была песенка про ящера. Как огромный ящер не вымер, а дожил до наших дней и однажды, во время прогулки встретил маленькую ящерицу – «… то, что после эволюции осталось от него». Юре не понравилось слово – эволюция, и он заменил его другим – революция… Спустя какое-то время мы разошлись. Через несколько дней у меня начались неприятности. Я стал валить сессию. Причем «валил» ее как-то странно. Отвечал, вроде, правильно… Преподаватели слушали меня и… возвращали зачетку, не глядя в глаза. Неуд! Отчисление из ВУЗа стало практически неминуемым. В последней надежде я побежал к районному врачу Серафиме Даниловне Фрактман и выпросил освобождение от занятий. Хоть какая-то передышка. Главное, я не понимал в чем дело.
Выяснилось все через несколько дней, когда на капустнике в Доме ученых подошел ко мне куратор ГБ по нашему институту и отозвал в сторону. Отошли…
- Я сейчас дам тебе кое-что прослушать, - сказал он.
- Давай…
Куратор включил маленький магнитофончик. Слова моих песен, исполненные хриплым голосом Хаща, наполнили помещение.
- Революция – это великое завоевание человечества! – изрек мой собеседник. – И нечего пачкать его всякими ящерами!
Я подавлено молчал.
- Кто? Кто это сделал? – билось в голове.
- Ты все понял? – спросил куратор.
Не имея сил говорить, я кивнул головой.
- Тогда иди сдавай сессию! А то запустил все!
Сессию я сдал. На удивление легко. Меня почти не спрашивали, ставя хорошие отметки.
Еще много лет я думал и думал над одним и тем же вопросом: - Кто передал пленку органистам?
Ответ нашел не я. Несколько лет назад, поделившись своими вопросами с другом, я услышал простое до гениальности:
- Так там же были микрофоны!
Только и всего!
А песен я много лет не писал. Только в прошлом году опять начал. И не то, чтобы струсил. Нет! За спиной поступки и похлеще. Но песни не писались. И это, наверное, главная потеря.