ПОЛУЕВРЕЙ (сегодня немного)
Гноили чужие. Как и положено чужим.
Гноили свои. Чтоб чужие видели, что они понимают и стараются.
Гноили друзья, у которых нет-нет да выскакивала фраза типа:
- Ты для меня не еврей, а нормальный русский парень!
Каково?! Это сказано человеком, который действительно был моим другом. Бывшим, конечно... А ведь он искренне считал, что сказал мне нечто приятное, ободряющее.
Нет, встречались, и не так редко, другие люди. Но они были исключением, которое так часто и так обидно подтверждало правило.

Какова патетика, а? И это в разговоре с самим собой! Стоит ли? Эдак дойду до утверждения, что жизнь как-то не так сложилась, не удалась, в общем. Но это не так! Я прожил жизнь, как умел, а не как мечтал? Ну, и что? Никто и никогда не скажет, не посмеет сказать, что все планы и мечты осуществились, удались. Да, кому-то везло больше, кому-то меньше... Но и мне грех жаловаться!
Но сейчас я один!
Этот настойчивый лейтмотив моего нынешнего состояния больно часто врывается, взрывая воспоминания и размышления. (смотри-ка, совсем как Жуков заговорил).
Господи! Сколько раз, сколько раз мечтал я о необитаемом острове! Хоть ненадолго побыть одному, совсем одному, собраться с мыслями...

Господи! Ты осуществил мою мечту! Но почему так поздно, так не вовремя?

Сажусь в старый, еще мой, шезлонг, закуриваю... Вся жизнь проходит передо мной, то медленно, то быстрее, то вовсе останавливаясь, как в стоп кадре.

Я, как многие и многие, родился в первый послевоенный год. Мне, как многим и многим, повезло! Я не знал войны, мой отец вернулся живым. Про голод сорок седьмого, аресты и пытки узнал много позже, и не был обезображен покорной усталостью и страхом.
Отчетливо помню себя и в три года, и в пять... Но первое, самое яркое воспоминание - это уже пятьдесят третий год, мне шесть, март, умер Сталин.
В школе нет занятий - радость!
Мамин день рождения - радость!
Папа непривычно весел, улыбчив, охотно общается со мной - еще какая радость!
Ну, почему, почему так рыдает пьяный папин однополчанин, забредший к нам, почему все время спрашивает, почти кричит:
- Что теперь мы будем делать? Как теперь жить?
Потом, когда он ушел, я спросил у папы об этом. Отец был немногословен:
- Пьян!
Нет, что-то тут не то. Почему папин друг так горюет, а папа радуется? Спрашивать опасаюсь, но запоминаю, запоминаю, чтоб спросить потом. Это «потом» растягивается на несколько лет.
- Папа ты почему тогда радовался?
- Потому, сын, что умер самый страшный убийца!
- Гитлер?
- Нет, его учитель, Сталин!
Мне уже десять. Я никому не рассказал об этом разговоре.
Вообще, в десять лет я стал, как тогда казалось, довольно взрослым человеком. Во всяком случае, самостоятельным. Родители работали, бабушка умерла, когда мне было шесть, так что целыми днями я не только предоставлен самому себе, но и получил массу домашних обязанностей.
Главное, к дикой зависти ребят со двора, на мне почти все покупки по дому. И, по неписаному закону, вся сдача мелочью! Иногда больше, иногда меньше, но на кино и сладости обычно хватало. Так что, я слыл довольно денежным человеком, что обеспечивало определенные привилегии в дворовых делах. Опять же, по неписаному закону, просить или, того хуже, забирать деньги никто во дворе не мог. Иное дело, если угощал или покупал что-то. Самокат, например, или новенький «Вальтер», найденный на соседней развалке. Покупка и есть покупка! Самокат, конечно, являлся вещью дорогой, даже предметом роскоши, а вот пистолет мог позволить себе любой, было бы желание.
Дело в том, что в доме напротив нашего во время войны было что-то вроде немецкого штаба. С бомбоубежищем в подвале. Дом взорвали или разбомбили. Я же уже упоминал - развалка. Но подвал-бомбоубежище сохранился. Дорогу туда старшие ребята проторили довольно быстро, и их экспедиции всегда приносили добычу. Однажды они притащили целый ящик фашистских орденов, которые так славно ложились под трамвай № 23, проходивший недалеко, по Канатной.
Чаще же всего ребята возвращались из экспедиции под землю с оружием. Что с ним делать? Естественно, торговать, ибо свои собственные арсеналы забиты-перезабиты. Товара много, а покупателей кот наплакал, к тому же не все кредитоспособны. Законы рынка работали и тогда, когда о них понятия никто не имел. Цены поползли вниз, и вскоре оружие стало доступно даже самым нищим, по дворовым понятиям, мальчишкам и, не удивляйтесь, девчонкам.
Так что, в почти единственную тогда игру - войну или ее разновидность - казаки-разбойники, играли мы солидно вооруженными. Правда, стрелять запрещалось. И это тоже был неписаный закон. Конспирация! Стреляли только в подвале, упоминавшейся развалки. Но нас, малышню, туда не брали.
Родители, конечно, иногда обнаруживали наши арсеналы, изымали со скандалом и поркой, но...
Так продолжалось до тех пор, пока мы, найдя целый ящик с запалами от гранат, не принялись трудолюбиво разбивать один из них молотком. Естественно, запал взорвался. Никого, Слава Богу, не убило, но поранило всех. У меня до сих пор на руке, ближе к локтю, имеется шрам - недобрая память из детства.
Так вот, родители объединились и провели повальный обыск не только дома, но по чердакам и подвалам. Обнаруженное потрясло даже, видавших виды, фронтовиков! К нашему отчаянию, все было утоплено в дворовом сортире, так что, пришлось перейти на более мирные игры.
Тем более, что развалку стали отстраивать. Делали это военнопленные, причем довольно быстро. Так что, источник вооружения пропал. И слава Богу.
Кстати, ввиду того, что евреев во дворе жило довольно много, жидами нас не дразнили. Называли маланцами.
В классе, помнится, евреев тоже имелось немало. Правда, уже тогда, все половинки, а и их хватало, носили фамилии благозвучные. Поговорка о том, что бьют не по паспорту, а по морде, появилась много поздней.
Что запомнилось из начальной школы? Наверное, классная руководительница. Она была дочерью или внучкой известного революционера, в честь которого даже назвали улицу, и обучала довольно своеобразно. Основным педагогическим оружием служил толстый красный карандаш, используемый и для проставления оценок, и для ударов подопечных по голове. Без шишек домой почти никто не возвращался. Даже отличники, ибо и у них случались ошибки. Все жалобы родителей директор школы, по причине, названной выше, попросту игнорировал. Так что, во мне, еще со школьных времен, созрела устойчивая неприязнь к старым революционерам и их потомкам. Впрочем, как и красному цвету. Так что, окончание начального образования и расставание с «учительницей первой моей» встретил с радостью.
Школа... Как был счастлив, закрыв ее двери, зная, что никогда не вернусь сюда..
(И завтра будет...)