ПОЛУЕВРЕЙ (вечерняя порция)
Самолет был заполнен не более, чем на треть. Все, кто хотел, кто мог, покинули Израиль еще раньше. Туристов тоже не наблюдалось. Поток желающих посетить «Землю обетованную» в последнее время практически иссяк. Точнее - ни-ко-го... Совсем никого!

Война, висевшая над душами практически всегда, стала близкой и реальной. Более того, желанной, ибо не было сил уже выносить это напряжение. Мы ждали ее, как ждут грозу в душном и нахохлившемся мире, где все пересохло и осталась только жажда, одна жажда...
Грязная свора убийц во главе со своим мерзким лидером, лицо которого напоминает гузно старухи, встала всем поперек горла.
Народ Израиля, а я часть его, всегда любил свою армию, а тут ее стали чуть ли не обожествлять.
Армия - это наши победы!
Армия - это наши герои!
Армия - это наша защита!
Армия - это наши дети!
Моя престарелая тетка, которая всегда мечтала выиграть в лотерею миллион и разделить его между родственниками, теперь решила весь этот миллион отдать армии. Мы, правда, не очень-то огорчились, поскольку билеты она, по забывчивости своей, покупала крайне редко, ограничиваясь мысленным загадыванием цифр, совпадавших со всеми нашими днями рождения.
Единственными, кто, по-моему, войны не хотел, даже боялся, были палестинцы.
Но не тот крикливый сброд, который забрасывал камнями и бутылками наши поселения и посты, а их, еще более грязная верхушка, которая и науськивала эту свору.
Верхушка хотела переговоров, торговли, рассчитывая отхватить еще какой-нибудь кусок территории.
Казалось, еще немного и немыслимое напряжение приведет к взрыву. И начнется...
Но не начиналось. По-прежнему бесновались подонки, но пушки молчали.
Война застыла у порога, но так и не переступала через него.
Выдержать все это было неимоверно трудно. В армию не брали из-за преклонного возраста и полной необученности. Даже резервистом!
Старшая дочь, не прожив тут и года, неожиданно вышла замуж за туриста из Москвы и... укатила обратно, поселившись у мужа, кстати, не еврея. Неделю назад она подарила нам внучку.
Тут же в доме начались разговоры о том, что детям нужно помочь, причем делом. Жене эта помощь виделась в виде немедленного отъезда в российскую столицу, дабы заняться интересным и перспективным делом, заключающемся в стирке пеленок. На мои робкие напоминания о том, что все пеленки-подгузники давно заменили памперсы, ответ был один, вернее два:
- Ты не любишь свою дочь!
- Ты не любишь свою внучку!
Все это подразумевало, что, в дополнение к этим своим жутким моральным качествам, я еще не люблю и ее, и нашу младшую дочь, которая, естественно, должна поехать с матерью.
Против такого давления выстоять невозможно. Да и сопротивлялся я только потому, что перспектива остаться одному совсем не прельщала, даже ужасала. И, обозвав себя эгоистом, я согласился.
Они укатили, а я остался.
Кстати, отсутствие туристов резко сказалось на моей занятости. Я временно, надеюсь, что это так, остался без работы. Нет, зарплату платили, миктав питурим (письмо об увольнении) мне не грозил, но самой работы не было. Тем более обидно, ибо комиссионные от покупок моих туристов всегда превышали зарплату, которую платил мой «мейлах». (Царь, в данном случае хозяин). Я же - экскурсовод, причем, по отзывам, очень хороший. Нашел, на старости лет, свое призвание.
Это призвание давало возможность снимать квартиру в хорошем районе Рамот, где арабами и не пахло. Правда, арендная плата - схирут, съедала большую часть моих доходов. Не беда. Деньги дело наживное.
Но Таня с Яной уехали. Я остался один без дела, без близких... Что делать одинокому человеку в стране, которая вроде бы родина, а все равно еще почти чужая? Утром просыпался неохотно, ибо ждал меня длинный, ничем не заполненный день. Телевизор, нехитрый завтрак, поход за покупками. Хорошо, когда встречались знакомые и можно минутку-другую поговорить. А потом опять домой. Опять телевизор, книги…
Так что, сидел в четырех стенах и думал, думал... А еще больше вспоминал.

В армии мне, можно сказать, повезло. Самой главной тогда, подозреваю, что и сейчас, являлась не боевая подготовка, а наглядная агитация. Так что, даже ужасов учебки испытать не пришлось. Кисть в руки и... Плакаты, графики, транспаранты... С утра до ночи, а порой и с ночи до утра. Делал свою работу хорошо, проверяющие хвалили наш полк за образцовую ленинскую комнату и прочие показушные места. Так что, главный антисемит части, а по совместительству и замполит, готовый сожрать меня вместе с говном, вынужден был, скрепя зубами, терпеть мое присутствие. Это тяжкое терпение расшатывало его нервы, что существенно сказывалось на количестве успокоительного, потребляемого в день. Впрочем, этим он мало выделялся из остального офицерского состава.
Начавшаяся в июне 1967 года арабо-израильская война предоставила возможность вызывать меня дважды-трижды в день к себе в кабинет и рассказывать как братья-арабы задавят проклятых жидов, обосновавшихся на Синае.
Я стоял по стойке смирно и слушал, слушал...
Как я презирал его тогда! Но даже мысли о том, что можно дать ему, например, по морде, не было. Я служил в Советской армии, я жил в Советском Союзе, я являлся продуктом своего времени и, боюсь, идеологии.
Арабы действительно были друзьями и союзниками, а евреи... Вот тут я терялся. Это были те евреи. Не наши!
Понадобилось еще немало времени, чтоб дошло то, что потом не раз обеспечивало «радостные встречи» с посланниками Григория Борисовича. (Григорий Борисович - ГБ). А тогда...
Впрочем, уже через три дня мучения окончились. Замполит перестал вызывать меня на «беседы», а когда я ненароком встречался ему в коридоре части, норовил не заметить ни меня, ни моего, вполне уставного, приветствия. Только раз, повстречавшись ляпнул, в сердцах:
- Ну, вы, жиды, даете!..
Я терялся в догадках, но информации не было. Только через две недели узнал от старослужащего, сидевшего на узле связи, об итогах войны, прозванной шестидневной. Правда, в награду за информацию пришлось оформлять ему дембельский альбом.
Чувство непонятной, но звонкой гордости переполняло. Я ходил, расправив плечи и чеканя шаг, словно строевик на параде. Это не прошло незамеченным и, вместо замполита, мной занялся «особняк». Он «приглашал» на партию в шахматы, попутно задавая вопросы, долженствующие, по его замыслу, прояснить мои взгляды. На вопросы я отвечал, в шахматы выигрывал... Так что, и он вскорости отстал. Кстати, фамилия «особняка» была Голубков, а звали Алексеем. Так что, когда нас усиленно стали потчевать рекламой МММ, поневоле вспоминал нашего особиста. Хотя, внешнего сходства не было. Разве что глаза, вернее взгляд, провинциального наперсточника.
Несмотря на относительную свободу и отсутствие муштры, армию я ненавидел и самым вожделенным был дембель. Еле дождался!

А теперь хотел, рвался, мечтал попасть в армию. Но не брали! Никем!
Как грустно!
Как одиноко!
Тоскливо!
Воспоминания, воспоминания...
Одесса, Одесса, Одесса...
И так город мой не лез из головы, а теперь воспоминания просто душили! Говорят, что это и есть ностальгия. Я скучал по близким, по друзьям, по недостроенному дому, который, как уже упоминал, подарил другу-художнику. Где он сейчас? Что с ним? На звонки никто не отвечал... Наверное, опять за границей.
(на сегодня хватит)