ПОЛУЕВРЕЙ (сегодня рановато, извините)
Кстати, в свое время, я имел все шансы побывать «за бугром» раньше всех своих друзей. Как-то августовской ночью 1968 года весь полк, где я служил, подняли по тревоге. Начался марш-бросок на Запад.
- На Прагу!... – сообщали те, кто терся подле штаба.
Лично я «добежал» только до границы с Румынией. Кто-то где-то спохватился и я, как и другие «неблагонадежные», был срочно отправлен обратно и демобилизован. За границу я так и не попал, за то домой вернулся месяца на два раньше. Везуха! Спасибо чехам!

События в Чехословакии 1968 года я сначала не воспринял, как личную трагедию.
- Они хотят жить по-человечески! - объясняли мне.
О, тогда имелось множество людей, желающих, просто-таки мечтающих разъяснить, что к чему. Теперь, правда, они при постах или при власти, в основном, в России. Но это так, к слову.
А тогда я все равно не понимал:
- Но как это - по-человечески?
Сигареты, журналы, шариковые ручки, даже джинсы - все это была видимая сторона нездешней жизни, без всего этого обойтись можно вполне. Я совершенно искренне считал, что живу довольно-таки неплохо, а о том, что можно жить еще лучше, догадывался, но так, приблизительно.
Слово «демократия», фальсифицированное тогда, нет, конечно же не слово, а понятие, ничего не говорило. Тем более, что употреблялось всегда в сочетании с другим словом: «западная». Западная демократия - «человек человеку волк», линчевание негров... Помните такую чепуху?
Я не считал себя ни бедным, ни чем-нибудь обделенным, ни, поверьте это так, несвободным. Да и какая свобода нужна парню, только-только отслужившему армию, стало быть, вполне представляющему, что такое именно несвобода.
- Да были, были лагеря, миллионы жертв, но это все было, - так нам говорили.
- Сейчас тоже есть?
- Для кого? Инакомыслящих?..
Я тоже считал себя инакомыслящим, с удовольствием рассказывал и слушал анекдоты, поддерживал разговоры об ужасах сталинизма. Я никому не признавался, но вовсе не Сталина ненавидел больше всех. Страшно сказать, но Ленин казался более страшной и мерзкой фигурой, причиной всему страшному, обрушившемуся на страну.
Отсюда, а не из абстрактного и плохого понятия «демократия» начинал я свои размышления.
- Ленин - мерзавец! Все сподвижники-вожди того же поля ягоды. Стало быть, та идеология, которую они навязали, столь же мерзка. Значит я живу в стране с мерзкой идеологией.
Выходит, если отойти, отбиться от коммунистических идей, будет много лучше.
Это понятно, этого чехи хотят. Но как лучше? Что это такое - лучше? Еда лучше? Питье? Чтение? Одежда?
Я не знал ответа и мучался, и маялся.
Друзья, напротив, ответ знали, или им казалось, что знали. Но объяснить не умели, или не могли.
Я пристрастился к слушанию «голосов». Большой немецкий приемник, привезенный отцом с войны, все еще работал, причем мог брать короткие волны в незаглушаемом диапазоне.
Я стал много информированней, уже понимал, что живу, как и вся страна, хуже некуда, но по-прежнему не знал того, как жить, все-таки, надо.
- Если б я была царицей...
Да, сказочные персонажи имели свой маленький узкий рецепт. Но то сказочные... А мы рождены чтоб сказку... Ну, и так далее. Во что мы умеем превращать сказки и какие сказки рассказывать о себе известно всем.
Инстинктивно я опасался и не принимал понятия такого – свобода.
- Свобода для кого?
- Свобода от кого?
Много поздней, уже в девяностые, я понял, что свобода вещь страшная, ибо она дается сразу всем. И хорошим, и плохим. Так вот, хорошие не нуждаются в ней, ибо сами ограничивают свою свободу, а ограда эта называется мораль. Для плохих же – свобода – это возможность свободно и неограниченно творить плохое.

Когда я служил в армии, Художник женился. Я, вернувшись, вознамерился стать другом дома, но не успел. Молодожены развелись. О причине никогда не спрашивал, тем более, что она явно была не во мне.
Все пошло по-прежнему. Я работал в театре, а Художник в какой-то шараге, занимавшейся монументальной пропагандой. Работа оказалась тяжкой и не всегда денежной.
Пиво, кисляк за пятьдесят две копейки, коньяк, портвейн 777, гибридное плодово-ягодное, водка, ничего, снова коньяк, опять ничего... По этому списку легко можно определить состояние наших финансов на данный день. И не только наших, а и компании, в которой мы на то время пребывали. Художников в городе имелось много, и почти все были нищими. Червонец за работу маслом, пятерка за акварель... Мне, с немодной тогда графикой, и трешка за лист не всегда светила.
Но, чтоб работы покупали, их надо где-то выставлять. Пошли домашние выставки, на которые теоретически мог попасть любой, а попадали только друзья и менты или ГБшники. Так что, жить становилось туговато. Но не унывали.
Среды у Олега Соколова! О, эти Среды, где действительно можно было повстречаться и поговорить с умным и дельным человеком.
Из всех напитков тут подавали только крепкий чай, ибо хозяин «завязал», но приносить и распивать можно было все, что угодно. Я и Художник приходили к Олегу довольно часто, а другие художники пореже. Почему? Не помню... Зато тут много водилось поэтов или мнящих себя таковыми. Уже после того, как мы познакомились и подружились, Поэт говаривал, что запомнил нашу неразлучную парочку еще у Олега Соколова. Но я его, хоть убейте, тогда не припоминаю. Зато помню Гошу Барыгина, Сережу Александрова, Шурика Южного... Интересно, а где они сейчас? Пишут ли?
Еще, но уже стихийно, собирались в каморке у Хруща, где спать можно было только на полу. И эту «половую» жизнь вели и хозяева, и рискнувшие заночевать гости. По утрам всех будил пьяный Дульфан, которому взбрело в голову заскочить на рассвете к товарищу.
- Жидов по вторникам не принимаем! – орал Хрущ.
- А сегодня среда, - радовался Дульфан.
Можно заскочить в мастерскую к Васе Мязину, расположенную в подворотне переулка Маяковского... Хозяин тогда, помнится, занялся еще и чеканкой, так что, в удачный день, и коньячок наливали.
И еще места помню...
Дворец студентов, библиотека, всегда открытая для нас. Там собирались, в основном, поэты и любители музыки. Стихи, разговоры, «Порги и Бэсс»… Борька Земельман, даже на свидания таскавший с собой проигрыватель с пластинками, Саша Виноградский с песенкой «… про эту Петрову».
Восьмиметровая комната Юрки и Нилы Хащеватских на Кирова, вмещавшая (как?) до двадцати гостей. Правда, кроме видимых гостей там имелись и невидимые. (Комнатка, как потом оказалось, была в тайне от хозяев надежно оборудована микрофонами подслушки.) Помню, какой шум поднялся, когда Хащи перебрались в пустующую квартиру на первом этаже. Стояла себе, стояла эта конура, никому не надобясь, но стоило ребятам ее занять, как поднялся грандиозный «шухер». Там-то микрофонов не было! Пришлось переселяться обратно, под недреманные уши гебья.
Но все равно мир был нашим, интересным и заманчивым.
И время было нашим! Оно не обгоняло и не плелось сзади, а, ухватив за руку, тащило за собой туда, где так весело и интересно.

Сигарета, забытая в руке, погасла. Гляжу на часы. Всего пол часа прошло. Пол часа и такой шмат жизни...
Мне уже не так одиноко. Кореша мои - сумерки обступают и в этой компании грех заскучать.
Я уже говорил, что люблю сумерки, в чем, правда, существенно расхожусь с большинством своих приятелей.
По призванию, я, как вы наверное догадались, художник-график. Профессией моей графика не стала. Так уж жизнь сложилась. Но умел, умел, да и сейчас умею и люблю это дело.
Так вот, сумерки - это идеальные полутона! от светлых, почти прозрачных, до темных, густых, непроходимых...
Рисунок невозможен без полутонов, а жизнь наша - это не более чем череда рисунков, сменяющих друг друга... И дай Бог, чтоб, кроме Самого Творца, не касалась их рука неталантливая и злая.
В голову приходит неожиданная идея:
- А не нарисовать ли мне всех моих друзей и не повесить ли изображения на елку. И мне занятие, и Новый год встречу, глядя на лица родные.
(дальше, кажется, будет интересней)