ПУТЕВКА
Июнь – месяц, когда школьники сдают экзамены, а их родители – анализы.
Потому что, без анализов бесплатная профсоюзная путевка не положена. Кто станет оздоравливать в советском, лучшем в мире санатории человека, у которого с мочой неизвестно что, гемоглобин недовыяснен, а реакция Вассермана – не Толика, нет! – вообще неизвестна!?
– РОЭ! Вы только посмотрите на мое РОЭ! – сладко горячилась тетя Аня. – Когда приеду из санатория, похороните меня в белом!
– Где столько вина взять? – пугался дядя Петя. И предлагал тете Ане еще пожить.
– А у меня сахар на критической черте! – сказала правду тетя Рива. Она как раз шла за сахаром в гастроном.
– Давлением маюсь! – огорчила народ мадам Берсон. Она до сих пор считала, что давление – это нечто желудочное.
( Read more... )

ЛЮБОВЬ ПО-ЮРИДИЧЕСКИ
И полюбила Николавна сержанта Гениталенко. Может, временно? Но приветы ему передавала, хотя по несколько раз в день на улице Жуковского встречались. Причем, даже через мадам Берсон. Жену сержанта Дусю только этими приветами не обеременяла, потому, что Дуся ревнивая была и мстительная.
А так, куда Гениталенко не пойдет, всюду ему привет от Николавны. Или она сама с паспортами наперевес. Николавна, если помните, паспортисткой служила.
Возгордился Гениталенко, Дусю насчет манер просвещать стал. Ну, там, как в песне народно-патриотической:
– Не шморкайтесь дамы в занавески…
Или, что портянки стирает неправильно…
Дошло, конечно, до Дуси, откуда ветер дует, но, где ей с Николавной тягаться? Та, может, заочно школу рабочей молодежи закончила! И при специальности…
Да, еще и на курсы Николавна поступила к мадам Берсон. А та не всякую возьмет. Зато с курсов мадам все мулатками выходили.
Что такое мулатка? Это белая женщина с черным ротом.
Но Дуся тоже не лаком сыта. К Марусе учиться попросилась. А Маруся ее и взяла. И всем прилюдно об этом сообщила.
А тетимарусина школа – это вам не школа мадам Берсон. Это повыше будет. Лексикон самим Герценом выверен и к употреблению рекомендован. То-то!
Вышла как-то обучившаяся Дуся во двор и обозвала мадам Берсон бульдозером с поломанным глушителем.
Мадам, на зависть котам и кошкам, потом весь час валерианой отпаивали.
Прекратила мадам Николавну обучать. Намек поняла.
Так что, образовался у Николавны дефицит образования. Причем обидный. Не в ту школу попала. Казалось бы – чепуха, а на самом-то деле жизнь по-другому пошла. Потому что, подумала-подумала Николавна и в вечерний вуз пошла. На юридический факультет.
И сразу Гениталенко ей разонравился. Потому что, она после учебы следователем может стать или даже прокурором. А он, как был участковым, так им и останется.
Такие вот дела.

ЖАРА
Полдень страдал от жары и присматривался к очереди у бочки с квасом. Бочку одолевали жаждущие и мухи. Все шумели. Очередь, в основном, потому, что квас заканчивался. Мухи жаловались на его недоброкачественность. Продавщица в прошлогоднем халате, недоливая жидкость в полулитровые банки, про себя материла дворника, который ушел в запой прежде, чем долил воду в бочку.
Хотя, все равно квас был уже бледно-желтого цвета.
– Анализы… – задумчиво произнесла Маруся.
– … нашей действительности. – не очень громко подхватил Герцен.
Солнце, надежно умостив зад на крыше, задремало.
Несерьезные облака глядели на происходящее, медленно прохаживаясь по небу. Происходящее их не трогало. Поэтому дождь не ожидался.
Трезвый со вчерашнего дня Стеклотаренко мечтал о газированной воде. Но напрасно. Фининспектор Гриша закрыл дядиборину будку на переучет для наиболее комфортного получения взятки.
Толстые воробьи купались в пыли. Наверное, думали, что это воробьиный Ланжерон.
Время стало таким медленным, что его могла обогнать даже мадам Берсон.
А вот, кстати, и она. Стоит и думает, что в такую жару готовить – самоубийство. Лучше пойти в гости. Мадам становится посреди двора и принюхивается. Едой и не пахнет! Значит, никто не готовит. Лентяи!
Мадам представила себе фиолетового цвета холодный – только что из холодильника! – свекольник. Отвар свеклы с травой и луком, которым заливают мелко нарезанные овощи.
Мадам хотела облизнуться. Но что-то ее остановило. Яйца и сметана! Она забыла положить в свекольник крутое яйцо, тщательно растертое вилкой, и политое сметаной!
Вот! Теперь готово! И мадам с наслаждением облизнулась.
Одинокая оса, сверлившая бормашиной марлю на окне тети Ани, что-то почуяла и превратилась в пикирующий бомбардировщик, чьи хроники показывали в клубе Дзержинского.
– Кыш, проклятая птица! – отмахивается мадам.
Озабоченный Межбижер впрягся, как бурлак, в огромный арбуз. Клеть на углу Лизогуба покинул продавец из солнечного Азербайджана по причине ареста на пятнадцать суток.
Идет экспроприация. Вот Межбижер и расстарался.
Стоит, задрав голову, и смотрит на свои окна.
Межбижер вам не Терциг и тащить такую тяжесть на второй этаж он не в силах.
Сообразив, что арбуз с хлебом – тоже еда, мадам впрягается.
Арбуз доставлен к Межбижеру и поделен, причем несправедливо.
– Вам вредно много пысать! – говорит мадам Межбижеру.
– А вам полезно? – огрызается тот.
Мадам не отвечает, забирает свои три четверти арбуза и уходит.
Межбижер с горя пробует арбуз, убеждается, что тот скис и торжествует.
То-то радости у мадам!

ГЛАВНАЯ ИНСТАНЦИЯ
От дядипетиной работы до дома шагов сто. Ну, может, сто двадцать. Обычно дядя Петя проходит эту дистанцию за минутку. Потому что ему всегда хочется домой.
Нет, хотелось…
Ибо сегодня, выйдя из проходной, он перешел через дорогу прямо в Собанский переулок. А там и до парка рукой подать.
Дядя Петя вошел в парк и остановился.
– А что я тут делаю? – вдруг спросил себя.
Он похлопал рукой по карманам, нашарил «Беломор», вытащил из пачки папиросу, привычно подул в гильзу, размял табак пальцами и закурил.
Дым не вразумил, не успокоил.
Увидев в траве знакомую тропку, дядя Петя пошел по ней. А та привела к стадиону.
На баскетбольной площадке слева тренер Станислав Францевич по прозвищу Стах гонял мальчишек, которые вцеплялись в мяч намертво, не желая никому его отдавать.
– Бокальчук! Пас Рудику! – надрывался Станислав Францевич. – Бира! Бросай!
– Катипашка быстрей!...
Увидев дядю Петю, Станислав Францевич улыбнулся и помахал ему рукой.
Дядя Петя покивал в ответ и по прохладному туннелю прошел к самому полю. Вверх вели ряды скамеек, сделанные из дерева. Дядя Петя сел на скамейку и задумался. На стадионе было пусто.
( Read more... )

ТОЖЕ, ВРОДЕ, ЖИЗНЬ…
Мадам Фрумкина всегда была безобразна и свежа.
Она специально приезжала с улицы Косвенной, с Молдаванки, где жила, к нам на Жуковского, чтоб воспитывать внука – тихого еврея Подкаминера.
Подкаминер жил молча. Ни с кем из соседей не дружил и ходил в баню по четвергам.
У него имелась жена Зоя, старше лет на пятнадцать, и полосатая кошка Сибирь. Почему Сибирь? Никто не знал.
Втянув голову в плечи, пробегал Подкаминер утром и вечером по двору. Был он мал и неприятен.
А Зоя, наоборот, была душа-женщина. А душа, иногда, поет. Пела и Зоя, когда развешивала белье.
От ее пения дребезжали стекла, а у мадам Берсон начинал болеть живот. Тогда мадам Берсон выходила во двор и ругала Зою обидными словами.
Зоя прекращала петь и начинала говорить. Тоже обидные слова. И только для мадам Берсон.
Так что, мадам Берсон свирепо уважала Зою. А Зоя мадам Берсон.
Раз в два-три месяца Подкаминер напивался. Тогда он, шатаясь, приходил во двор и плакал тихо и мучительно. Потом переставал и шел бить Зою. Бил он ее слабо, но нудно. Зоя терпела. Она могла бы свалить его одной рукой, но терпела.
Побив, как ему сдавалось, Зою, Подкаминер засыпал.
Дождавшись его пробуждения, Зоя начинала собираться, чтоб уйти насовсем.
Подкаминер снова плакал, просил остаться и называл Заенькой. Когда и это не помогало, он шел звонить старому доктору Лившицу, жившему над мадам Фрумкиной.
Обзывая Подкаминера шлимазлом, Лившиц спускался на второй этаж.
– Мадам Фрумкина, – говорил он, ох, мадам Фрумкина, зачем ваша Блюма тогда не сделала у меня аборт? Я бы, по-соседски, взял недорого, а вы бы не имели этот исицер хойшер.
Мадам Фрумкина не отвечала. Она хватала ридикюль и палку и начинала спешить. Как она добиралась аж с Молдаванки, не знал никто, но вскоре уже стояла посреди двора и ждала, говоря плохие слова Подкаминеру за то, что он, женившись на шиксе, не может с ней справиться.
Ровно тогда выходила Зоя с чемоданом в одной руке и узлом в другой. Она молча садилась на чемодан и смотрела. За все время, что Зоя была замужем за Подкаминером, они с мадам Фрумкиной не сказали друг другу ни слова.
Потом мадам Фрумкина небольно била Подкаминера своей палкой. Когда, по ее мнению, было достаточно, она, опираясь на ту же палку, тяжело уходила со двора.
А Подкаминер брал у Зои узел, она сама хватала чемодан, и они шли домой.
– Что за жизнь? – ужасались соседи. – Как так можно жить?

В декабре 1941 года, девятнадцатилетняя Блюма, успевшая овдоветь в августе, выбросила сына в толпу, глядящую, как евреев под конвоем ведут на погибель в Доманёвку. Так делали многие матери, положив в пеленки все ценное, что у них было и документы. Иногда, обшарив пеленки, детей выбрасывали обратно.
Наверное, Подкаминеру повезло. Его в тот день поймала Зоя.
Впрочем, кто знает?..

О ЖИЗНИ МНОГОТРУДНОЙ…
Мечту о том, что я стану музыкантом, как и большинство одесских детей из приличных семейств, родители оставили, еще когда мне было четыре года.
Дело в том, что однажды к папе пришли его боевые друзья. Тогда принято было, приходя в дом, приносить детям гостинцы. Вот мне и принесли несколько шоколадных бомб. Что такое шоколадная бомба? Это размером со средний кулак шоколадная емкость для ликера. Грамм 3-40 жидкости в конфете. А если этих конфет четыре штуки? Правильно! Угощаемый пьян в стельку. А что делает, обычно, пьяный? Снова правильно! Поет!
Вот я и запел.
Как-то так сложилось, что до этого я не пел. Стеснялся. А тут…
От моего голоса люди даже почти протрезвели. И коллективно вынесли вердикт – ни голоса, ни слуха!
Благослови их Бог!
Я был избавлен от необходимости таскать скрипку, баян или, на худой конец, папку с нотами. И все энергию переключил на любимое дело – наведение порядка, естественно, в моем понимании, во дворе. Чем и прославился за ближайшие год-два настолько, что соседи, тайком от меня, ходили христорадничать к родителям.
Только Межбижер возмущался мной открыто и призывал народ к борьбе.
( Read more... )

ВИНЕГРЕТ
По двору шла паспортистка Николавна и несла полную авоську овощей. И свекла, и картошка, и морковка…
– И шо ви с этого будете кушать? – спросила, с присущей только ей деликатностью, мадам Берсон.
– Винегрет! – ответила Нколавна и зашла к себе в парадную.
– Веня… это же Беня… Тогда получается бенегрет… – занялась прикладной филологией мадам.
– Винегрет! – поправила тетя Рива.
– Я негрет? – изумилась мадам Берсон. – А ты кто такое?
– Человек… – робко предположила тетя Рива.
– А я нигде не человек? – оскорбилась мадам Берсон. – В Африке этих нигретов тыщи. Так шо они не люди?
– Они-то люди… – с некоторым сомнением протянула тетя Маруся. – А вот ты…
– Ибизяна! – услужливо подсказала тетя Сима.
– Горилла! – с уважением подтвердил Межбижер.
– Ничего я не горилла! – стала оправдываться мадам Берсон. – Я молчала сибе в трапочку, а ви все выдумали!
– Мало ли, кто что говорит! – поддержала ее тетя Аня.
( Read more... )

БЕДНЫЙ ЗОРИК
Следующей «жертвой» Накойхера стал сам Межбижер. Ох, и шуму было! Сема втихаря уже со свободой прощался. А мы с такой славной забавой. Ибо без Семы она как бы немотивированна. Но обошлось. Семе суд – опять товарищеский! – выговор влепил. Строгий. Но это семечки! На работу к Семе телега пришла. А уж тут он вкусил в полной мере. Прогрессивку – аж двадцать пять рублей! – Семе не дали! Мало того, еще и квартальной премии лишили. А это еще тридцатник. Не шутка! А то, что Сема в день на такую сумму крал, никого не волновало. Сам живи и другому дай жить, если он не попадается. Таков закон мясокомбината. Он, конечно, суров, но, увы, закон.
Но…
Прозвище, – писун неописуемый – которое Семе дали во дворе, каким-то образом достигло мясокомбината и там прижилось.
И это еще не все!
( Read more... )

МЕСТЬ
Сёма Накойхер провинился. Перед нами! Выскочил из парадной, отобрал мяч, которым играли мы, даже не в футбол, а в штандара, и покромсал его ножом. Зачем? Он, наверное, и сам не знал. Просто, случился у Семы такой приход.
Сказать, что мы затаили обиду, значит уподобиться глухонемому. Мы Сему возненавидели! Понимаете, если бы наша вина, то мы бы, конечно, поорали что-то обидное, в крайнем случае, ломанули из рогатки по форточке… И то вряд ли…
А тут… Короче, Семино поведение требовало сурового наказания.
Если кто помнит, у Семы имелся балкон, выходящий на улицу. Что сыграло свою роковую роль. Но Сема, пока, об этом не знал и балкон свой любил. Куда еще можно выйти в одних трусах и читать любимый журнал «Крокодил»? При этом Сема пассивно смущал проходящих внизу женщин своим практически заметным достоинством.
– Хам! – говорили женщины. – Но интересовались…
( Read more... )

КАК СТАТЬ МУЖЧИНОЙ
Быть мужчиной – это носить длинные брюки, целоваться с девочками и уметь пить водку. Так утверждали ребята много старше меня. За неимением иной информации, пришлось признать это утверждение истинным.
Длинные брюки, к тому времени, были пройденным этапом. Хотел бы я посмотреть на человека, которого в третий класс в коротких штанишках пускают!
Соседка Дора, моя ровесница, позволила себя поцеловать после того, как я целую неделю делал за нее уроки по арифметике.
Оставалось хлебнуть рюмку водки, и дело сделано!
С целью скорейшего изменения своего статуса, я отправился к парню из нашего двора Леньке-японцу.
( Read more... )

ПИЦЦА
Не помню точно, кто привез или принес во двор это слово. Собственно, и было это лет тридцать назад.
Главное, раньше вполне обходились термином «картофельная запеканка» или «слоеная запеканка», а в один прекрасный вечер появилась жующая мадам Берсон и сообщила, что ест пиццу.
И все спрыгнули с ума. Кстати, довольно неосторожно. А некоторые даже покалечились.
Например, Межбижер.
Он решил сам эту пиццу сотворить. О чем и сообщил.
– На примусе? – уточнила тетя Аня.
– В духовке! – уел ее Межбижер.
Ну и расходы на него упали! Белая булка, колбаса, сыр… А это все? Ничему подобного. А томат, а зелень, а грибы? За этими грибами он гонялся, как за розовой мечтой.
– Эх, жаль, что мухоморами не торгуют! – убивалась мадам Берсон.
– Я вас всех удивлю! – взвывал Межбижер. Вы все будете нюхать и плакать!
– Слава Богу, что не пробовать! – шептала в сторону тетя Маруся.
Грибы Межбижером были куплены у каких-то теток, притворявшихся, что они из Белоруссии. Грибы были нанизаны на ниточку. Они оказались сморщенными и черными.
– Кажется, нам повезло! – утешалась мадам Берсон.
Зелень Межбижер добыл в овощняке на Розы Люксембург, причем, там ему под видом регана и цицматов сбагрили ботву от прошлогодних помидоров. Зеленый лук он выпросил у пионера Додика, производящего какие-то опыты с луковицей и удобрениями. Что это за удобрения, Додик от Межбижера скрыл.
Начал Межбижер все правильно. Взял сковородку, на дно положил пластинку из булки, разрезанной поперек, на нее щедро налил томат и покромсал овощи с сыром. Потом накрыл аналогичной пластиной, которую тоже полил томатом и засыпал резаной колбасой и вымоченными грибами. Потом поставил сковородку в духовку и включил газ.
На полную! Чтоб быстрее!
Но он же не знал, что это будет так быстро! Поэтому пошел в киоск за газетами. А там оказалось, что «Правду» завезли, а «Известия» вот-вот подвезут. Не ходить же два раза!
Первым запах межбижеровской пиццы уловил его сосед Герцен. Но сначала он решил, что у мадам Берсон сгорел борщ. Так бывало.
Узнав обидную новость, мадам отвлеклась от приватного – и приятного! – разговора с тетей Аней и понеслась домой, но на полпути вспомнила, что сегодня еще не готовила. Она собралась, было, открыть рот на Герцена, но ее остановил запах.
Собственно, к тому времени во дворе собралось почти все население и задыхалось.
– Почему нельзя задыхаться в квартире? – ворчала тетя Бетя, которой мешали сохнуть белье.
Межбижер шел домой и мечтал, как станет есть пиццу и читать газету.
Уловив на подходе к дому запах, он посетовал на нерадивых хозяек и обещал себе просигнализировать, куда надо.
Во дворе он увидел разгневанных соседей и черный дым, валивший из его форточки.
Слава Богу, пожар мы не имели, зато имели, что сказать Межбижеру.
А больше всего запомнились слова мудрого старика Герцена:
– Межбижер, если вы еще раз захотите скушать этот деликатес, то лучше пойдите на улицу, станьте к стенке, протяните картуз и просите, просите, просите:
– Люди добрые! Подайте поцу на пиццу!

ДУРА
Она была дурой. Но молчаливой. На это ей ума хватало. Больше ни на что!
Я говорил… Отчаянно умные вещи говорил! А она молчала. И словно морщилась. И, если отвечала, то невпопад. Ну, совсем невпопад!
– Дура! – кричал я. – Ну, почему ты такая дура?
А она молчала. И занималась своим делом – готовила мне еду.
Я ел и уходил. А она оставалась. По-моему, ей никогда не было скучно.
Я приходил, пропахший вином и дымом. А иногда и женщинами. Я приходил и вызывающе глядел на нее. А она молчала. Или спрашивала, не хочу ли я есть. Я отказывался. Не от сытости. От презрения.
– Дура! – думал я. – Какая же она дура!
Ночь разбрасывала тоску по углам, и фрагменты тоски лежали там, не шевелясь, напоминая брошенные вещи.
Она ложилась рядом со мной и ждала, заложив руки за голову. Если я начинал ласкать ее, не сопротивлялась. Но не более.
По-моему, страсть ушла от нас первой. Впрочем, не помню. Не заметил…
Однажды меня не было несколько дней. Так получилось. Не удержался, а потом закружило. Даже позвонить забыл.
Возвращаясь, я злился, думая, как обзову ее дурой, если она посмеет…
Но она ничего не сказала. Только отстранилась, когда я ночью полез к ней с нежностями. Ну, и не надо! Можно больше поспать.
Когда я проснулся утром, ее рядом не было. Я не удивился. Она всегда вставала прежде меня. Я лежал и ждал, когда позовет завтракать. Не позвала.
Завтрака не было.
Ее тоже…
Я знал, где ее искать. Но не пошел. Еще чего не хватало!
А потом стало поздно…
А еще поздней я стал скучать. И еще мне стало казаться, что вижу ее идущей чуть впереди. И бросался вдогонку. Но это оказывалась не она.
Она ушла из моей жизни. Сама! Но не отпускала. Не отпускала!
Вот дура!
Я бродил по городу, расшибая душу о разговоры и сплетни.
Я пытался вышибить клин клином, но только калечил-увечил, увечил-калечил себя.
Знакомые встречали ее. И говорили, что она так же молчалива. И одинока.
Одинока? Значит, одна!
Ну, правильно, правильно! Кому она нужна?
Кроме меня…
И мне тоже, раз так, не…
Нет, нужна! Нужна!
И она пришла. И остановилась среди комнаты, глядя на меня. Молча!
Дура! – закричал я.
И стал целовать ее колени.

ДУСТОВАЯ ШАШКА
Ну-ка, кто скажет, что такое дустовая шашка? Никто? Почти никто? Ладно… Не имеет значения. Все равно мне о ней рассказывать.
В середине пятидесятых это было самое действенное средство борьбы с насекомыми и грызунами. То есть, когда ни просто дуст, ни керосин, ни мышьяк уже не помогали, брались за эту самую шашку.
Продавалось это удовольствие, почему-то в аптеке на Свердлова угол Кирова и стоило довольно дорого. Но на две штуки нам хватило.
Дустовая шашка это цилиндр диаметром сантиметров десять и высотой сантиметров пять. Из середины цилиндра торчит шнур, который горит очень медленно…
Хорошо, купили мы эти самые шашки. Ясное дело, это нужные и полезные вещи, если, конечно, найти им применение. Но вот с этим не ладилось.
Кинуть в окно бани? Но окна мужской выходят на спуск Кангуна и поэтому высоко, а окна женской так облеплены мужиками, что и не протолкнешься.
Кинуть в форточку соседям, например Матусовичам? Так увидеть могут…
Вдруг кого-то осенило: в уборную!
Туалетов в квартирах тогда почти не было, поэтому заведение в левом углу двора было весьма посещаемым. Даже вожделенным. Особенно по утрам.
Ну, утром мы не осмелились. Да и очередь. А вот ближе к вечеру…
От входа в уборную влево вел коридорчик к кабинкам, а прямо имелась деревянная лестница, ведущая на бывшую голубятню. Вот под ней мы и зажгли шнур шашки. Оставалось две-три минуты. Их мы использовали толково, сходу пристав к участковому Гениталенко, чистившему во дворе сапоги.
– Дядя Ваня! Покажи пистолет!
У Гениталенко в кобуре бывал, и часто, шкалик, плавленый сырок, бублик… Но пистолет там и не ночевал. Поэтому, вместо оного, Гениталенко показал нам кулак. Мы не унимались, он оставил сапоги, погнался за нами и, к своему удивлению, легко поймал.
В это время из уборной повалил дым и не до конца одетые и еще меньше удовлетворенные соседи.
Потом, когда клубы дустового дыма стали иссякать, приехала пожарка.
Почему-то все жаждали найти и наказать – как? – виновных.
– Они фалюганы! – выла мадам Берсон.
– Диверсанты! – вопил Межбижер.
Дядя Петя предложил свой вариант:
– Ребятишки баловались!
Лучше бы он этого не делал! Ибо его предположение придало новое направление поискам.
Конечно, в числе главных подозреваемых оказался я, но тут вступился Гениталенко, обеспечивший мне и Вальке из подъезда алиби.
– Да я их сам за уши держал, когда пожар начался!
Реабилитация была полной!
За какие-то два дня уборная проветрилась и стала доступной для посещений. Правда, люди заходили туда с некоторой опаской, а выходили с видимым облегчением.
Межбижер и мадам Берсон косились на нас кровавыми глазами и шептали вслед, что все равно по нас тюрьма плачет.
Впрочем, вскоре и они стали успокаиваться…
А зря!
Ведь мы купили ДВЕ шашки!

ПОГОВОРИЛИ…
Мадам Берсон хотела поговорить. С кем-то достойным. Чтоб лаяться с уважением и, простите за рифму, выражением. Но во дворе никого не было. Не считать же достойным клиентом какого-то Межбижера, который деловито возвращался из командировки в уборную.
С другой стороны, что Межбижер не человек? Может, хоть на старости лет овладел настоящей разговорной речью?
– Межбижер! – приступила мадам Берсон, – У мене есть мечта погулять на ваши похороны!
Заметьте, что мадам отнеслась к Межбижеру со всем уважением, не стала тратить время на всякие прелюдии, а прямо подошла к основной – и любимой всеми! – фазе скандала.
Межбижер хорошие манеры мадам Берсон не оценил, а, наоборот, вообще все запутал, спросив:
– А зачем?
– Шоб видеть тебя в гробу! – мгновенно отреагировала мадам.
Межбижер оказался клинически неоригинален:
– А зачем?
( Read more... )

В БОЛЬНИЦЕ…
Я уже писал, что папа панически боялся попадать со мной в какое-то общественное место.
Но…
Когда мне не было еще и пяти, мама очень тяжело заболела. Как смутно помнится, что-то с кровью. Работа без всякой защиты с редкоземельными элементами не могла пройти бесследно. В общем, мама угодила в больницу. А я плакал, глядя в пустые лица бабушки и папы.
Потом – повезло?! – маме стало легче. И она даже захотела, чтоб я к ней приехал. Разумеется, меня должен был взять с собой папа, что его, увы, не обрадовало. Но делать нечего, пришлось.
Ах, да, забыл предупредить: до шести лет я жутко картавил. Этот позорный факт моей биографии в одно прекрасное утро исчез бесследно. Но до этого…
В трамвае имелась средней интенсивности давка. Более того, никто и не собирался уступить нам с папой место! Пришлось дело благоустройства в вагоне брать в свои руки.
– Остохррррожно, рррребенок! – завопил я.
Дошло! Какого-то дядьку на передней скамейке, как ветром сдуло! Папа усадил меня. Но я потребовал, чтоб он сел тоже. Папа сел и взял меня на руки. Но этого было мало.
( Read more... )

ХАМЕЛЕОН-2
– Ви таки посмотрите на этим Накойхера. Пол пуда мяса между ногами украсть для него уже мало, он еще на попи стольки же пристроил. Интересное дело, а чем он сажался в транвае? Ему же там, как полностью беременному мущине все подряд место уступали! Хотя, нет, это не просто беременный мущина, это беременный водолаз!
С этими словами мадам Берсон повернулась к тете Марусе, которая с не меньшим интересом, но молча, следила за Семой Накойхером путешествующим с работы домой.
– Вот это мужик, – молвила Маруся, – вот это труженик! Говорят, мясокомбинат на ремонт закрывается, так он, чтоб люди уже не голодали, взял, сколько мог и еще пол пуда!
– Шо ви мне мозги от головы морочите? – испугалась мадам Берсон, – А как я без мяса кушать буду?
– Как все советские люди, у которых нема Семы Накойхера! Пойдете на Привоз…
– Так они ж там на том Привозе полностью сказились! – начала жаловаться мадам Берсон. – Печенка, простая, без образования, печенка у них стоит три рубля! Не, ви такое смотрели? Три рубля за кило вонючей печенки! А у Семочки нашего по рупь девяносто…
И мадам ласково посмотрела на Сему, ковыляющего по Новиковскому мосту.
– Возьму-ка я три кило… Нет, пять! И пожарю с луком, а потом в сметана… – продолжила она…
– Так он тебе и будет таскать в штанах печенку по рубль девяносто, когда можно украсть вырезку по три пятьдесят! Он что йолд? – охладила ее пыл Маруся.
– Он крахаидл! – задохнулась от ненависти мадам Берсон. – И куда на него милицинер Гениталенко смотрит?
– Хотя… – засомневалась тетя Маруся, - в прошлый раз он вообще мясо почти не принес, а одну печенку…
– Он таки умный мущина! Лучше много печенка, чем мало мясо! Мясо у них там вся милиха крадет, Семочке нашему и не хватает…
– Нет, Сема, вроде, говорил, что с бригадиром две бутылки московской водки на днях кушал… – начала вспоминать тетя Маруся, – … так что, наверное, Сема все-таки мясом затарился…
– Алхгоголик! – с чувством произнесла мадам Берсон. – Сволич!
А потом передумала.
– Мясо на отбивная тоже хорошо! Берешь яичко, немного мука…
Но Маруся нарушила ее кулинарные изыски.
– Отбивные все Марик заказал. У них с Бетей годовщина. Так и сказал Семе, что все заберет. Как его… оптом!
– И этот мишигине Сема все отдаст? Оптом же дешевле! И я нещасная женчина буду иметь голод в живот… Пусть он лучше имеет холеру в бок, язву на язык, перелом на все две ноги…
Тут с ними поравнялся тяжело дышащий Накойхер.
– Сема! Ты мене печенку принес? – вопросила мадам Берсон.
– Принес… – просипел Сема.
– А немножко свининка на отбивные? Кило три-четыре?
Усталый Сема только кивнул головой.
– Шоб ты был здоров и мантиръяльно обеспечен! – великодушно разрешила мадам Берсон.

УРОК… ПИСЬМА?
О том, что в школу ходить вредно, я догадывался и раньше. Но…
На уроке письма в первом классе нас заставили писать палочки в тетрадь на страницах, расчерченных в косую линейку. Линейка-палочка-линейка-палочка… Замучаешься.
– Это для того, чтоб вы лучше и быстрей научились писать! – подбодрила учительница Софья Петровна.
Я с облегчением вздохнул. Писать я уже умел, так что, можно было заняться чем-то интересным. Вместо палочек я нарисовал футболиста, пинающего мяч. Чтоб ему было, куда пинать этот мяч, пририсовал ворота, потом врата…
– Ты чем это занимаешься? – цапнула меня за ухо учительница.
Я попытался освободить ухо, вертя головой. Удалось.
– Ты чем это занимаешься? – повторила исполняющая обязанности Макаренко-Сухомлинского-Корчака.
– Рисую! – буркнул я. – Разве не видно?
– Я сказала рисовать или я сказала писать палочки?
Ухо болело.
– Нужны мне ваши палочки, как поезду Анна Каренина! – окрысился я.
( Read more... )

КУКОЛЬНЫЙ ТЕАТР
Жаль, но в кукольном театре на Пастера угол Советской Армии я успел побывать только пол раза. То есть, на одном спектакле, но не до конца. Сам виноват! Но кто ж знал, что термины, усвоенные мной на стройках, куда меня часто брал папа, в кукольном театре неприменимы, даже если перед зрителями разворачивается самая настоящая стройка.
Папа, до того, как перешел в технадзор округа, был прорабом и даже в выходные прибегал на стройку. Времена-то тогда не совсем веселые были…
Вот, доверили ему, чтоб в парке с ребенком погулять, а папа заманивал меня на объект, суля фальшивые радости типа с молотком поиграть. И сколько я себе обещал не попадаться, все равно уступал… А зря!
Если объект строили пленные, то там нечего делать было. Так папа говорил. И не бегал по этажам с синьками.
Ну, а если наши… В общем, всю строительную терминологию я от наших строителей подхватил. Что интересно, запомнил с первого раза и накрепко. А когда с папой со стройки возвращался, попытался с ним этими самыми терминами поделиться и ситуацию в строительном деле обсудить.
Папа почему-то испугался и сказал, что термины эти совершено секретные, что мне их доверили, как своему человеку, но разглашать их я права не имею, иначе и посадить могут.
Я испугался и даже маме ничего не сказал. Из новых слов.
Но оказывается папа меня обманул! Когда я вышел во двор, то услышал, что этими секретными словами владеют все. И неплохо!
Пришлось предъявить папе справедливые претензии.
Папа очень удивился, узнав, что совершенно секретными словами пользуются не только взрослые типа дяди Коли Стеклотаренко, но и старшие ребята. Папа предположил, что родители этих ребят имеют какое-то отношение к стройкам. А еще он сказал, что ребята подводят родителей, говоря такие слова. Вдруг милиция услышит…
Потом папа похвалил меня за то, что я пришел с ним посоветоваться и предложил сходить в кукольный театр.
Пришли… Папа в зал на втором этаже меня завел, усадил и ушел, сказав, что эту пьесу он уже видел. И пообещал к окончанию вернуться.
А спектакль шел «Три поросенка». А в спектакле два свинодебила строили дом из чего попало. А волк его ломал. А третий свин дом нормальный построил. Но он мне неинтересен стал. А эти горе строители…
Короче, жалко мне нерадивых поросят стало. Оглянулся я, милиции нет и… давай им строительные премудрости подсказывать. А они виду не подают, что слышат. Правда, слегка дрожать стали… Тогда я громче…
Короче, вывели меня из зала и к директору.
А там сидит дядька злой-презлой и про билет спрашивает.
– У папы! – говорю.
– А где папа?
– А он эту пьесу видел, поэтому к концу зайдет.
– А откуда ты такие слова знаешь? – изумляется директор. – Поговоришь с тобой, так, вроде, вполне приличный мальчик!
– Это секретные слова! – доверился я директору театра. – Их на тайных объектах говорят!
– На каких? – не понимает директор.
Ну, не стану же я ему государственную тайну доверять. Молчу… А тут и папу привели. Оказывается, спектакль закончился, и он меня уже ищет. Увидел свое чадо в кабинете директора и рукой махнул.
– Так я и знал! – говорит.
Короче, отдали меня папе. И еще в театр приходить позвали.
Но папа почему-то больше в кукольный театр ходить не захотел.

ЦИРК
По выходным меня водили в театры, в зоопарк, на детскую площадку в парк Шевченко. Делали это мама и бабушка. Но не папа. Он вообще предпочитал со мной за пределами двора дела не иметь. И действительно, я умудрялся нарваться на приключения именно под его водительством. Это стало какой-то «доброй» приметой и вызывало в папе не только недоумение, но и какую-то панику.
Однажды папа пошел со мной в цирк. А там номер имелся. После конного аттракциона одна лошадь оставалась. И клоун вызывал желающих на ней покататься. Долго предлагал. Аж до тех пор, пока не появлялся другой клоун, переодетый в зрителя. Его сажали на лошадь, а потом с ним всякие смешные вещи происходили.
В общем, звал, звал клоун желающих, а их не было. Папа мой и глазом не успел моргнуть, как я вызвался покататься. Момент и я возле барьера, отделяющего зрителей от арены. Лег животом на барьер, перевалился и… вот он я! Катайте!
Зрители в восторге. А клоун мне тихонечко шипит:
– Кыш отсюда!
А я ему, но громко:
– Не грубите ребенку! Это плохой пример!
Клоун:
– Пошел вон сейчас же!
Я:
– И где вас воспитывали? Наверное в свинарнике!
Так мама про меня говорила, когда я грубил. Ну, я и усвоил… Не маленький уже. Седьмой год пошел!
Тут дядька во фраке – его шпрехшталмейстер фамилия – вмешался, – Чей ребенок? – у публики спрашивает.
( Read more... )

ОМЛЕТ
– Девочки! Сегодня будем готовить омлет! – сказала тетя Маруся и сурово посмотрела на товарок.
«Девочки», – младшей из которых было… – ну, не станем о грустном… – одобрительно загудели. А мадам Берсон даже начала глотать слюну, но так, что сложилось впечатление, что работает насос.
– А что для этого надо? – спросила тетя Аня. И тут же поправила себя, – Ну, кроме яиц конечно!
– Молоко! – начала перечислять тетя Маруся.
– Есть! – отрапортовала тетя Рива.
– Колбаса!
– Есть! – рявкнула Нюся, жена Семы Накойхера.
– Сыр!
– Есть! – доложила тетя Сима.
– Зелень!
– Есть! – обрадовалась тетя Аня.
– Постное масло!
– Есть! – дождалась своего часа тетя Бетя.
– Соль!
– Есть! – облегченно выдохнула мадам Берсон.
– Тогда разбежались за продуктами! – разрешила тетя Маруся.
Все разошлись, но через пятнадцать минут снова пришли к Марусе.
Кто-то резал, колбасу, кто-то сыр, кто-то – мелко-мелко – зелень… Мадам Берсон ничего не резала. Соль же не режется, правда?
Потом все нарезанное сложили в миску. Потом добавили туда пол стакана молока. Потом вспомнили, что нужна мука, и тетя Маруся полезла в кладовку за мукой… Потом добавили в смесь муку и растерли ее, чтоб не было комочков. Потом…
А потом вспомнили про яйца, о которых упоминала тетя Аня.
– Аня, где яйца? – хором спросили «девочки».
– А причем тут я? – стала оправдываться тетя Аня.
– Как причем? Как причем? – задохнулась от возмущения мадам Берсон, ¬– Даром, что ли я за солью бегала?
– Ну, и жри свою соль! – нагрубила ей тетя Аня.
Мадам Берсон жрать соль не хотела, поэтому обиделась.
– А я колбасу принесла! – горько вздохнула Нюся Накойхер.
– А я сыр… – пожалела тетя Сима.
– Вот теперь и выбирайте из миски кто свой сыр, кто свою колбасу! – разрешила мадам Берсон.
– А можно я свое молоко тоже солью? – стальным голосом вопросила тетя Рива.
Мадам Берсон интонацию осознала и заметила примирительно:
– Пусть, они, Ривочка, свое – жадины! – заберут, тогда твое и так останется! – и добавила, – Как хорошо, что я не посолила!
– Это еще почему? – поинтересовалась тетя Аня.
– А зачем Ривочке соленое молоко? Оно же вредное! Вечно ты Аня хочешь отравить нашу Риву соленым молоком.
Попав в отравительницы, тетя Аня сперва хватала ртом воздух, а потом схватила вилку, намереваясь совместно с мадам показать фокус – один удар – четыре дырки.
Мадам фокус показывать не хотела, поэтому завопила:
– Ратуйте!
Но никто ее спасать не стал, ибо все вдруг заметили, какой божественный запах царит у Маруси в кухне. Пока подруги мило беседовали, Маруся достала из холодильника яйца, взбила их вилкой, добавила в омлет, взбила еще раз все вместе и вылила на раскаленную сковороду, щедро политую маслом…
Мадам Берсон перестала взывать о помощи и снова стала работающим насосом.
Нет, скорее вантузом.
Впрочем, и другие от нее не отставали…